БОР. ПИЛЬНЯК МАТЬ СЫРА-ЗЕМЛЯ Посв. А. С. Яковлеву Крестьянин сельца Кадом Степан Климков пошел в лес у Йвового Ключа воровать корье, залез на дуб и - сорвался с дерева, повис на сучьях, го- ловою вниз, зацепился за сук оборками от лаптей; у него от прилива крови к голове лопнули оба глаза. Ночью полесчик Егор доставил лесокрада в лесничество, доложил Некульеву, что привел "гражданина самовольного по- рубщика." Лесничий Некульев приказал отпустить Степана Климкова. Климков стоял в темноте, руки по швам, босой (оборки перерезал Егор, когда стас- кивал Климкова с дуба, и лапти свалились по дороге). Климков покойно сказал: - Мне бы провожатого, господин товарищ, глаза те вытекли у меня, без остачи. Некульев наклонился к мужику, увидал дремучую бороду, - то место, где были глаза, уже стянулось в две мертвые щелочки, и из ушей и из носа текла кровь. Климков, остался ночевать в лесничестве; спать легли в сторожке у Ку- зи. Кузя, лесник и сказочник, рассказывал сказку про трех попов, про обедни, про умного мужика Илью Иваныча: про его жену Аннушку и пьяницу Ванюшу. Ночь была июньская и лунная. Волга под горой безмолствовала. Ночью приходил старец Игнат из пещеры, за которым бегал пастух Минька, - старец определил, что глаз Степану Климкову не вернуть - ни молитвой, ни заговором, - но надо прикладывать подорожник, "чтобы не вытекли мозги." - - - - ...Главный герой этого рассказа о лесе и мужиках (кроме лесничего Антона Ивановича Некульева, кроме кожевенницы Арины-Ирины - Сергеевны Арсеньевой, кроме лета, оврагов, свистов и посвистов) - главный герой - волченок, маленький волченок Никита, как назвала его Ирина Сергеевна Ар- сеньева, эта прекрасная женщина, так нелепо погибшая и мерившая - этим волченком - погибшим за шкуру - столь многое. Он, этот волченок, был куплен за несколько копеек в Тетюшах - подлинных, а не в тетюшиных, с маленькой буквы, на Волге, в Казанской губернии, весной. На пароходной конторке его продавал мальчишка, его никто не покупал, он лежал в кор- зинке. И его купила Ирина Сергеевна. Он только-только научился открывать глаза, его шкурка цветом походила на черный листовой табак, от него разило псиной, - она взяла его к себе за пазуху, пригрела у своей груди. Это ей пришло на мысль сравнить цвет его шерсти с табаком, - он маленький, меньше чем котенок, дурманил ее, как табак, прекрасной таинственностью. Мальчишка, продавший волченка, рассказал, что его нашли в лесу на поляне, - мальчишки пошли в лес за птичьими яйцами и набрели на волчий выводок (волчата были еще слепыми), пять волченковых братишек умерли от голода, он один остался жив. - Вол- ченок не мог лакать. Ирина Сергеевна отстала от парохода, достала в Те- тюшах - по мандату - соску, такую, какими кормят грудных детей, - и кор- мила волченка из этой соски, - она шептала волченку, когда кормила его: - Ешь, глупыш мой, - соси, Никита, - рости! Она научилась часами - матерински - говорить с волченком. Волченок был дик, он пугался Ирины Сергеевны, он залезал в темные углы, поджимал под себя пушистый свой хвостишко, - и черные его сторожкие глаза сосре- доточенным блеском всегда стерегли оттуда, из темноты, каждое движение рук и глаз Ирины Сергеевны, - и когда глаза их встречались, - глаза вол- ченка, не мигающие, становились особенно чужими - смотрели с этой треху- гольной головы двумя умными блестящими пуговицами, - но весь треугольник головы, состоящий из острой пасти и черных тоже острых ушей, - был глуп, никак не страшный. И от волченка страшно пахло псиной, все прокисало его духом. - - - - Есть в волжской природе - Саратовских, Самарских плесов - какая то пожухлость. Волга - древний русский водный путь - текла простором, одиночеством, дикостями. Июлем на горах пожухла трава пахнет полынью, блестит под луной кремень, пылятся, натруживаются ноги, - и листья на дубах и на кленах тверды, как жестяные, сосну не рассадишь силой, спо- койствует лишь татарский неклен, нет цветов, и костры на горах - не сме- шаешь их со сполохами - видны с Волги на десятки верст, сквозь пыль Аст- раханской мги. И тогда известно, что пыль рождена - кузнечиками, июньским кузнечиковым стрекотом. Справа - горы в лесах, за горами - сте- пи, слева - займища, за займищами степи. Вдали во мге за Волгой видны не русские колокольни: это немецкие "колонки". Когда то, кажется император Павел, дал князю Кадомскому дарственную грамоту, где императорской рукой было написано: - ....... "Приедешь, Ваше Сиятельство, на Волгу в гор. В., там в тридцати верстах есть гора Медынская, взойдешь, Ваше Сиятельство, на эту гору и все, что глаз Вашего Сиятельства увидит - твое - -"- - на Волге, в степных уже местах, на горах и по островам, на семьдесят верст по берегу, возникли Медынские леса, возрос строевой - сосновый - лес, дубы, клены, вязы, - заросли, пущи, раменье, саженцы - двадцать семь тысяч десятин. У Медынской горы в лощине стал княжий дом, оторопел девятьсот семнадцатым годом. Ничего, кроме лесных сторожек, да кордонов, в лесах не было, деревни и села отодвинулись от лесов, посторонились лесам и князю. - Лесничий Некульев так писал друзьям в губком о дороге к нему: - "... пароходом надо добраться до села Вязовы; в Вязовах надо найти - или полесчика Кузьму Егорова Цыпина, и он протрясет шестнадцать верст на телеге, по лесам, по горам и буеракам, - или рыбака Василия Иванова Старкова (надо спрашивать Васятку-Рыбака), и он отвезет - на себе - вверх по Волге двенадцать верст. Это врут, что только в Китае ездят на людях: в наших местах это тоже практикуется, - Старков впряжется в ляму, сын его сядет к рулю, ты в лодку, - и бичевой, как триста лет назад, на себе, по очереди, они дотянут тебя до лесничества. Он же, Старков, если его спросить: - "сколько у вас в Вязовах коммунистов?" - ответит: - "коммунистов у нас мало, у нас все больше народ, коммунистов токмо два двора." - А если добиваться дальше, кто же собственно этот народ? - он скажет: - "народ - знамо: народ. - Народ в роде, как бы, большевики." - - Леса стояли безмолвны, пожухли, в ночи. - Но если-б было такое большое ухо, которое слыхало бы на десятки верст, - в лесном шорохе и шелесте в ночи, оно услыхало бы многие трески падающих деревьев, спилен- ных воровски, дзеньканье пил, разговоры в лощинах, на горах, в пещерах и шалашах самогонщиков и дезертиров, шаги и окрики, и пальба в небо полес- чиков и лесников, посвисты и пересвисты, и совиный крик, и людской крик, и стоны битых, и топоты копыт. Ночами далеко видны лесные костры, и если эти костры люди зажгли в лощине, - далеко по росе стелется дым, - страш- ны ночные костры, и страшные были рассказываются около ночных российских костров. Волки далеко обходят костры. - Дни в лесах - в июле - всегда просторны, и пахнут леса татарским некленом. - Лесные люди - лесничие, полесчики, объезчики, лесники - убежденнейше убеждены, что весь челове- ческий мир разделен на них, лесничих, полесчиков и лесников и на - "граждан самовольных порубщиков." - - - - Был бодрый солнечный день, когда лесничий Антон Некульев, бодрый и веселый человек, разыскал в Вязовах полесчика Кузьму Цыпина, рассказал ему, что он новый лесничий, что он коммунист, что на пароходе была тес- нотища чертова, что ему надо в сельский совет, что ночью ему надо в Ме- дынь, что Ленин, чорт подери, - башка! Он не говорил о том, что за ним едет еще шестнадцатеро мастеровых, чтобы не дать разграбить леса, ибо эти леса играли решающую роль в пароходном движении по Волге, - что дан ему и его шестнадцатерым мандат расправляться вплоть до расстрелов. - В сельском совете, в тишине и покойствии, сидели председатель и секретарь, пили самогон и закусывали соминой, - председатель велел секретарю подать третий стакан Некульеву. - Цыпин слушал и смотрел все обстоятельно; ут- ром еще, как только приехал Некульев, по кордонам послал в Медынь эста- фету, чтобы выехал Кузя за новым лесничим, - слова "эстафета" и "кордон" застряли в лесном лексиконе от княжеских времен. Цыпин слушал Некульева обстоятельно, но, будучи страстным охотником, в ответ рассказывал о те- теревах, о лисицах, о двустволках, - рассказал, впрочем, как убили мужи- ки предшественника лесничего: убили в доме, выпороли ему кишки, кишками связали по рукам и по ногам, - все стремились всунуть в рояль, но не всунули, и вместе с роялем сбросили с обрыва к Волге, - рояль и до сих пор висит на обрыве, застрял в тальнике; - а охота в тех местах царская, - ежели, например, покорыститься травить лису в январе, когда она голо- дает, можно в зиму набрать шкур штук сто, - только, конечно, не дело это для ружейного охотника, - наоборот, позор. - Кузя приехал на шарабане, где передние колеса были заменены тележными, а задние остались на рези- не. Кузя выстроился во фрунт, руки по швам, зарапортовал - честь имею явиться... - Некульев подал ему руку, хлопнул по плечу. Кузя сказал: - Честь имею доложить, так что, лучше нам заночевать здесь, а то - глянь - пришибут еще ночью, которые порубщики. Честь имею, так что народ стал прямо сволочь, одно безобразие. Цыпин оказался иного мнения о положении вещей. Рассуждал: - Это чтобы товарища Антона Ивановича Некульева тронуть? - Да он сам коммунист, большевик. Теперь леса наши. Это - чтобы тронуть? - Да я вас до Ивова ключа провожу, по степу поедем, в объезд. У Антона Ивановича - наган, у тебя - винтовка, у меня - винтовка, сыну велю итти вперед, двухстволку дам. Да мы их всех перестреляем! Это чтобы большевиков тро- гать, - на то он и приехал, что леса наши. Теперь бери сколько хошь, без воровства, по закону. Степи в июле удушливы, томит стрекот кузнечиков и пахнет полынью. Все время мигали зарницы. Спустились с горы, проехали овраг, проехали мимо ветрянок, и кругом полегла степь, испоконная как века. Поехали в объезд. Цыпин скоро заснул, Кузя мурлыкал себе под нос. Было очень темно и тихо, только трещали кузнечики. Снова спустились в балку и слышно стало, как пищат, посвистывают неподалеку сурки, - Кузя слез с шарабана, повел ло- шадь под уздцы, сказал, что сурки своими норами всю дорогу изрыли, чего доброго лошадь ногу сломает. Выехали на гору и увидали, как далеко в степи, на горах, над Волгой в безмолвии разорвалось небо молнией, - гро- ма не докатилось. - "Гроза будет," - сонно сказал Цыпин. - И опять рас- пахнулось небо, также безмолвно, только теперь слева, над степями под- линными. Лошадь побежала рысью, сухой чернозем разносил топот копыт и тарахтение колес гулко, - показалось, что кузнечики стихли, - и огромная половина неба, от востока до запада порвалась беззвучно, открыла свои бесконечности, рядом с дорогой склонили подсолнечники тяжелые свои голо- вы, - и тогда по степи прокатились далекие огромные дроги грома, стало очень душно. Молнии вспыхивали уже бессчетно, все небо рвалось молниями в лоскутья и все небо стало кегельбаном, чтобы веселым стихиям катать кегли грома. Цыпин проснулся, сказал: "Надо-ть, Кузя, к пастухам ехать, в землянке дождь пересидим, мокнуть никак не охота." - Гроза, просторы, громы, молнии - показались Некульеву необычайной ра- достью, на все дни бытия его в лесах запомнилась ему эта ночь, - этак хорошо иной раз в молодости перекричать грозу, покричать вместе с грома- ми! - До пастушьей землянки не успели доехать: заметался по степи ветер во все стороны, молнии метались и громы гремели со всех сторон, - дождь окатил шагах в ста от землянки и вымочил сразу, до нитки. Чернозем на тропке к землянке расползся в миг, ручей потек в землянку. Крикнул кто-то испуганно: - "Какой черт еще тут ходит?" - Лошадь у плетня стала покорно. Некульев в ярком молнийном свете нацелился, как шагнуть к зем- лянке, - и в кромешном дождевом мраке покатился в лужу. В громах услыхал рядом разговор: - "Ты Потап? Это я, Цыпин." "Спички у нас вымокли. Тебя, что на охоту понесло, что ли?" "Не, барина везу, коммуниста, нового лес- ничего." - Опять разорвалось молнией небо, мимо пробежал мальченка в землянку, - сказал, проваливаясь вместе с землянкой во мрак: - "Тятянь, опять волки пришли, стая. Тама лошадь чужая стоит, чужая, возле ней!" - Кузя остался сидеть у лошади под шарабаном, - Цыпин и Некульев с ружьями, старик пастух с палкой, пошли к лошади. Лошадь нашли влезшую на плетень, она храпела, а Кузя стоял стряхивая с себя грязь, часто-часто и плаксиво подматершинивая. - "Сел под шарабан, как светанет молонька, - каак маханет сивый на плетень, - как только затылок цел остался?!" - "Дурак, это волки!" - "Нну?" - Стащили с плетня лошадь, заменили лопнув- шую чересседелку веревкой. Решили ехать дальше. Поехали. Дорогу сразу развезло, текли ручьи. Спустились в овражек. Сказал Цыпин: - "Ты, Кузя, мостом не ездий, лошадь ногу сломат. Тута у моста, - пояснил он Не- кульеву, - барина-князя мужики убили." По овражку мчал ручей, дождь про- шел, гроза уходила, молнии и громы стали реже. Стали подниматься из ов- ражка, ноги у лошади поползли по грязи, расползлись, - слезли. Стали подталкивать шарабан, - влезли на пол-горы и вновь поползли вниз, все вместе, и лошадь, и шарабан, и люди; лошадь упала, пришлось выпрягать. Полыхнула молния и увидели - наверху на краю овражка, шагах в десяти рядком, сидела стая волков. Сказал Цыпин: - "Надо-ть тащить телегу, но- чевать здесь нельзя, волки замают." - Вывели сначала наверх лошадь, по- том вытащили шарабан. - Некульеву все время было очень весело. - Дождь прошел. Въехали во мрак, и шелесты, и запахи, и в брызги с вет- вей - в лес. Цыпин слез, отстал, пошел в сторожку к приятелю. Некульев недоумевал, как это в этом сыром и пахучем мраке, где ничего не видно, хоть глаз выткни, разбирается Кузя и не путает дорогу. Кузя был молча- лив. - - Когда князя-барина мужики порешили убить, - этот самый Цыпин пришел ко князю Кадомскому и говорит: - "Так и так, уехать вам надо, громить вас будут, порешили мужики убить." - Князь лакею. - "Приказать заложить тройку!" - А Цыпин ему: - "Лошадей, ваше сиятельство, дать вам нельзя, мы не позволим." - Князь заметался, вроде прасола нарядился, сапоги у купца взял, картуз и на шею красный платок, - жена шаль надела. Вышли они ночью, потихоньку, - а у мосточка им навстречу Цыпин: - "Так и так, ваше сиятельство, на чаек с вашей милости, что упредил." - Дал ему князь монету, рубль серебром, - и кто убил князя - неизвестно. - Кузя замолчал. Некульев тоже молчал. Ехали шагом в кромешном мраке. Изредка горели на земле ивановские червячки. - А то вот еще, кстати сказать, жил в одном селе мужик, очень умный, хозяйственный мужик, звали, скажем, Илья Иванович, - начал не спеша и напевно Кузя. - А у него была жена красавица, молодуха, и жена мужу вер- ная, звать - Аннушка. А село было большое и в ем, заметьте, три церкви разным богам... И вот пошла Аннушка к обедне, а кстати сказать, в каждой церкви обедни начинались в разное время. Идет Аннушка, а навстречу ей поп: - "Так и так, здравствуй, Аннушка", - а потом в сторонку: - "Так и так, Аннушка, как бы нам встретиться вечерком, на зорьке?" - "Чтой-то вы, батюшка?" - ему Аннушка, да шасть от него, прямо в другую церкву. А навстречу ей другой поп: - "Так и так, здравствуй, Аннушка!" - и опять в сторону: - "Так и так Аннушка, не антиресуешся ли ты со мной переноче- вать?" - Ты это про что говоришь-то? - спросил недоуменно Некульев. - А это я сказку рассказываю, - очень все любят, как я рассказываю. - - - - И еще был бодрый солнечный день, - день, который благостным солн- цем вышел из сырого мрака степной грозовой ночи, когда до одури пахло - и лесною, и земною, - благодатью. Легкие бухнули, как рубка от воды, - хорошо пахнет, когда неклены топятся солнцем. Оторопелый белый дом ящер- ками и осколками стекол грелся на солнце, и с виноградника на террасе, едва лишь коснуться его, зрелые падали капли дождя. Волга над обрывом плавила солнце, нельзя было смотреть. Если вставить рамы, привинтить дверные ручки, вмазать отдушники и дверцы к печам, застлать растащенный паркет новым полом, - дом будет попрежнему исправен, все пустяки! - И из дальних комнат, глухо отчеканивая потолочным эхо шаги, в комнату, где на наружной двери была вывеска - "контора", - вышел бодрый человек в синей косоворотке, в охотничьих сапогах, - красавец, кольцекудрый, молодой. Пенснэ перед глазами сидели как влитые, - совсем не так, как непо- корствовали волосы. В конторе, скучной как вся бухгалтерия земного шара, на чертежном столе лежали планы и карты, и на другом - зеленое сукно бы- ло залито чернилами и стеарипом многих ночей и писак, - и солнце в окна несло бодрость всего земного шара. Навстречу Некульеву шагнул Кузя. Руки по швам, - и был Кузя босоног, в синих суконных жандармских штанах и бесцветной от времени рубахе, не подпоясанный и с растегнутым воротом, - и были у Кузи огромные бурые - страшные - усы, делавшие доброе его круг- лое лицо никак не страшным, а глуповатым. Кузя сказал: - Честь имею доложить, там объездчики пришли, мужики, - лесокрадов объездчики доставили. А еще спрашивает вас женщина. - Допустить? - - Пускай всех. - Честь имею доложить, старый лесничий со всеми вот в это окошко го- ворили, специально на этот случай велено в стене дыру сделать. - Пускай всех. На несколько минут в конторе был митинг, ввалили мужики; - кто из них был пойман на порубке, кто пришел ходоком - разобрать возможности не бы- ло; объездчики выстроились по-солдатски, в ряд, с винтовками. Загалдели мужики миролюбиво, но сторожко: - "Леса теперь наши, сами хозява!" - "Как ты товарищ сам коммунист, - желам пилить в Мокром буераке, как он Кадомский!" - "Немцы из-за Волги, - ежели на нашу сторону в леса поедут, все ноги переломаем!.." - "Татары вот тоже либо мордва." - "Ты, това- рищ-барин, рассуди толком, - мы пилили и желаем продать в Саратов по сходной цене!" - Сказал Некульев весело: - "Дурака, товарищи, ломать не- чего и нечего дураками прикидываться. Что я коммунист, - это верно, а грабить лесов я не дам. И сами вы знаете, что это не дело, а орать я то- же умею, глотка здоровая." - Рядом с Некульевым стал мужик, босиком, в армяке, в руках держал меховую шапку, - Некульев сказал: - "Ну что ты шапку ломаешь, как не стыдно, надень!" - Мужик смутился, шмыгнул глаза- ми, поспешил надеть, сдернул, злобно ответил: - "Чай здесь изба, образа висят!.." - Попарно, не спеша и покойно вошли в комнату шестеро, немцы, все в жилетах, но оборванцы, как и русские. - "Konnen Sie deutsch sprechen?" - спросил немец. - Мужики загалдели о немцах, - вон, наши ле- са! - Некульев сел на стол, вытянул вперед ноги, покачался на столе, за- говорил деловито: - "Товарищи, вы садитесь на окнах, что ли, - давайте говорить толком. Тут вот арестованные есть, так я их отпущу, и пилы и топоры верну - не в этом дело. А лесов без толку пилить нельзя, посудите сами" - - и заговорил о вещах, ясных ему, как выеденные яйца. - Мужики и немцы ушли молча, многие к концу разговора шапки, все же, понадевали, - последним сказал Некульев дружески: - "Делать я, товарищи, буду, как не- обходимо, и сделаю, что надо, - а вы как хотите!.." Некульев любил быть "без дураков". - - Кузя выстроился во фронт, сказал: - Честь имею доложить, - яишек вы не хотите ли, либо молока? У самих у нас нету, - Маряша в колонку к немцам сплават. - - - Мне вообще надо с твоей женой поговорить, чтобы кормила меня, - да- вайте есть вместе. Яиц купите. - - И было солнечное утро, и был бодр и красив молодостью и бодростью Не- кульев, и стоял босой, руки по швам глупорожий Кузя, - когда вошла в контору прекраснейшая женщина, Арина Арсеньева, кожевенница. Конторское зеленое сукно было закапано многими стеаринами и чернилами. - - "Мне надо получить у вас ордер на корье. Драть корье мы будем свои- ми силами. Вот мандат, - корье мне нужно для шихановских кожевенных за- водов" - и на мандате вправо вверху "пролетарии всех стран, соединяй- тесь!", - и на документах, на членской книжке - прекрасные обоим слова - Российская Коммунистическая Партия. - "Ваш предшественник убит? - князь убит?" - "Мужики кругом в настоящей в крестьянской войне с лесами." - Разговор их был длинен, странен и - бодр, бодр как бодрость всего солн- ца. - У одного - там где-то, лесной институт в Германии, Российские за- воды и заводские поселки, быть революционером - это профессия, в заводс- ких казармах, в корридорах тусклые огни, и так сладок сон в тот час, когда стучит по комарам будило ("вставайте, вставайте, - на смену, - гу- док прогудел!") - а мир прекрасен, мир солнечен, потому что - через лес- ной институт, через окопы на Нароче - от детства на Урале, от книг в картонных переплетах (долины под горою, - а за горою, в дебрях, где ка- жется и не был человек, медведи и монах в землянке) - твердая воля и твердая вера в прекрасность мира - "без дураков": - это у Некульева, - и все шахматно верно и здесь, в Медынах, и там в Москве, и в Галле, и в Париже, и в Лондоне, и на Уральских заводах. - И у нее: - Волга, По- волжские степи, Заволжье, забор на краю села, - по ту сторону забора разбойные степи и путины, по эту - чаны с дубящейся кожей и трупный за- пах кож и дубья - и этот запах даже в доме, даже от воскресных пирогов, пухлых, как перина, и от перин, как в праздник пироги, и ладан матери (мать умерла, когда было тринадцать лет и надо было мать заменить по хо- зяйству и научиться кожевенному делу) и, отец, как бычья дубленая кожа из чана, и часы с кукушкой, и домовой за печкой, и черти, - и тринадцати лет в третьем классе гимназии - уже оформилась под коричневым платьицем грудь, - и обильно возросла к семнадцати заволжская красавица девуш- ка-женщина; Петербург и курсы встретили туманной прямолинейностью, но туманы были низки как потолки дома, и на Шестнадцатой Линии в студенчес- кой не надо было изводить клопов, - но все же потолки после них - дома, когда умер отец - показались еще ниже, душными, закопченными, домового за печкой уже не было, а запах кож напомнил таинственное детство; - она вошла в дом - как луна в ночь, старший приказчик - бульдогом - принес просаленные бухгалтерские книги, а жандармы прикатили крысами, шарили, шуршали, - ни с домом, ни с бухгалтерией, ни с крысами примириться нельзя, никогда, кричать громко право дала красота, и тюремные корридоры стали Петербургскою прямолинейностью, где луну никогда и никак не потушишь: - это у Арины Арсеньевой, - и тоже все шахматно верно и кожевенные заводы (ими пахнет детство) нужны для Красной армии, их необходимо пустить. Годы у женщин сменяют солнечность лунностью: семнадцати-летняя обильность к тридцати годам - тяжелое вино, когда все время было не до вин. - "И эти места, и леса, все Поволжье я знаю доподлинно." - - На солнце от зелени виноградников свет зеленоват, расправляется воз- дух, - Некульев заметил: О зеленом свете такие стали синие венки на бел- ках Арины, а зрачки уходят в пропасть - и показалось, что из глаз запах- ло дубленой кожей. - В контору вошли трое: мужик, баба, паренек-подрос- ток. Мужик неуверенно сказал: - Честь имею явиться, второй после Кузи лесничий, с одиннадцатого кордону. Егор Нефедов. А это моя жена, Катя. А это сын, Васятка. Лесника перебила жена, заговорила обиженно: - "Ты, барин, Кузе ска- зал, что с Маряшей исть хочешь. Как хотишь, твоя барская воля, а то мож- но и у нас, не хуже чай Маряшки. Мы избу строим, муж мой маломощный, грызь у него, мы из Кадом. - Как хотишь, твоя барская воля. У Маряшки ведь трое малолеток, мал-мала меньше, а нас всего трое." - Катя подобра- ла губы, руки уперла в боки, воинственно выжидая. - Некульев молча по очереди пожал всем руку, сказал: "Ступайте с богом, буду знать." - И Арина Арсеньева заметила в солнце: синяя бритая кожа скул и подбородка Некульева - тверда, крепка. Арина сказала тихо, с горечью: - Вы знаете, когда "влазины" бывают, - влазины, это так называется новоселье, - ведь до сих пор крестьяне у нас вперед себя пускают в избу петуха и кошку, а потом уже идут люди и надо - по поверью - входить ночью в полнолуние. Ночью же и скотину перегоняют. И до рассвета в ту ночь хозяйка-баба голая дом обегает три раза. Это все для домового дела- ется. - - Глава первая - Ночи, дни. Спросить о лесе Маряшу, Катяшу, Кузю, Егора - расскажут. - В лесах по суземам и раменьям живет леший - ляд. Стоят леса темные от земли до неба, - и не оберешься всевозможных Марьяшиных фактов. - Не- оделимой стеной стоят синеющие леса. Человек по раменьям с трудом проби- рается, в чаще все замирает и глохнет. Здесь, рядом с молодой порослью, стоят засохшие дубы и ели, чтобы свалиться на землю, приглушить и пок- рыться гробяною парчею мхов. И в июльский полдень здесь сумрачно и сыро. Здесь даже птица редко прокричит, - если же со степей найдет ветер, тог- да старцы - дубы трутся друг о друга, скрипят, сыпят гнилыми ветвями, трухой. - Кузе, Маряше, Катяше, Егору - здесь страшно, ничтожно, одино- ко, бессильно, мурашки бегут по спинам. На раменьях издревле поселился тот чорт, который называется лядом, и Кузя рассказывал даже про види- мость черта: красивый кушак, левая пола кафтана запахнута на правую, а не на левую; левый лапоть надет на правую ногу, а правый на левую; глаза горят как угли, а сам весь состоит из мхов и еловых шишек; видеть же ля- да можно, если посмотреть через правое лошадиное ухо. Белый дом в лощине у Медынской горы днями стоял тихо, в зелени, прох- ладный, как пруд. Ночами дом шалел: напряженным Некульевским глазам - на глаза попадалась - битая мебель, корки порванных книг, всякая ерунда. На террасе в мусорном хламе Некульев нашел песочные часы, - песок из одной стеклянной колбы перетекал в другую каждые пять минут, лунными ночами поблескивало зеленовато стекло колб; днями Некульев забывал об этих пе- сочных часах, но ночами многие пяти-минутки он тратил на них; Некульев любил быть без дураков, он не замечал, что у него - помимо сознанья и воли - каждый шорох в доме, каждый глупый мышиный пробег - покрывает гу- синой кожей спину, и появилась привычка не спать ночами, бодрость никог- да не покидала, но все казался кто-то - не то третий, не то седьмой ка- кой-то, и каждая ночь была как все. Была луна и под горой на воде лома- лись сотни лун, дом немотствовал, деревья у дома стояли серебрянными, расположилась тишина, в которой слышны лишь совы. Лунный свет бороздил паркет в зале. Окна Некульев тщательно закрыл, но в окнах не было сте- кол. Три двери в зале Некульев задвинул мебельной рухлядью и подпер дре- кольем. У одной из дверей стоял диван, и Некульев лежал на нем. На стуле рядом висел наган в расстегнутой кобуре, к дивану в ногах была прислоне- на винтовка. На диване лежало большое здоровое красивое тело, вот то, что глупо покрывается от каждого шороха гусиной кожей. Некульев покойно знал, что у Ивового ключа стерегут лес Кандин и Коньков, двое мастеро- вых, и они твердые ребята, мазу не дадут. А горами пешком не пройдешь, не то чтобы приехать на телеге, если же проберутся сюда, то секретной дверью, оставшейся от помещика-князя и случайно найденной, он пройдет в подвал, а оттуда под землей в овраг, а там - ищи, свищи!.. - Лампенка горела, чтобы отвести глаза, в правом крыле дома, где окна были тща- тельно завешаны. - Луна заглядывала в окна, в дом, где все было разбито. Некульев поднялся с дивана, взял револьвер, отодвинул кол от двери и по- шел темными комнатами, еще неуверенно, ибо плохо привык к дому, - на кухне он попил у ведра воды и вернулся обратно; в дверях прислушался к дому, не заметив, что тело покрылось гусиной кожей, - подпер дверь ко- лом; - и опять отпер поспешно: когда брал ведро, положил на подоконник револьвер, забыл его, поспешно пошел назад. На окне в зале в пыльном лунном свете лежали песочные часы, - Некульев стал пересыпать песок, - склонил кудрявую голову к мутно стеклянным колбам. И тогда - нежданно застучали в окно там, где была лампа, - неуверен- ный голос окликнул: - "Эй, кто тама, выходите. Милиционер требует!" - Некульев ловкой кошкой взял винтовку, бесшумно выглянул в разбитое окно: стоял на луне у дома с багром в руках паренек, осматривался кругом, в тишину. Некульев покойно сказал: - "Ты кто такой?" - Паренек обрадованно заговорил: - "Иди, тебя требует милиционер!" - "Ты почему с багром?" - "А это я от собак. Собак-от нетути? - Милиционер на берегу, в лодке!" Парнишка, Кузя и Некульев (эти двое с винтовками) по обрыву спусти- лись к Волге. У берега стояли три дощаника. По берегу ходил милиционер с наганом и саблей в руках и с винтовкой за плечами. Милиционер закричал: - Вы что-же, черти, спите, когда лес воруют?! - Я ездил ловить само- гонщиков, два дощаника поймал, три дня ловлю, не спал, еду сейчас мимо Мокрой горы, а с горы с самой верхушки, смотрю, летят вниз бревна, - ле- сокрады работают, а вы спите! Я сам бы поймал лесокрадов, да вишь у меня только два понятых, а остальные самогонщики с поличным, - уйду - разбе- гутся. Сорок ведер самогонки везу, три дня не спал... Так прямо с вер- хушки и сигают, и на воде два пустых дощаника!.. Милиционер влез в лодку, скомандовал самогонщикам, - мужики впряглись в ляму, потащили бичевой дащаный караван, безмолвно. Милиционер покрики- вал и поводил дулом револьвера. Луна светила безмолвно и сотни лун коло- лись на воде. Горы и Волга немотствовали. Дощаники скрылись за косой. - Кузя привел двух лошадей, одна под седлом, другая с мешком сена на спи- не. - Кузя, Некульев лесными тропками, горами, молча, с винтовками на перевес, помчали к Мокрой горе. Лошадей оставили в Мокрой Балке, - вышли к Волге; Волга, горы, тишина, - прокричал сыч, посыпался под ногами гра- вий, пахнуло полынью откуда-то, - тишина, - и на горе затрещало дерево, сорвалось с вершины, покатилось вниз под обрыв, потащило за собой камни. Кузя и Некульев пошли под обрывом, - в тальнике увязли два дощаника, один уже наваленный бревнами, еще сорвалось с вершины бревно, - и сейчас же рядом в десяти шагах негромко свистнул человек, а другой свистнул на горе, и третий свистнул, - и мир замер. И тогда одиноко на горе раско- лолся винтовочный выстрел. Кузя присел за камень, - Некульев толкнул его - вперед - коленом, перезамкнул замок винтовки и - твердо пошел к доща- никам, - толкнул на воду пустой и навалился, чтобы столкнуть нагружен- ный, - сверху выстрелили из винтовки, - пуля шлепнулась в воду. - "Кузьма! иди, толкай!" - на отвесе, наверху красный вспыхнул огонек, лопнул выстрел, шлепнулась пуля. По огоньку - сейчас же - выстрелил Не- кульев, и с горы закричали: "Ой, что ты делаешь, лешай! - Не трожь доща- ники!" Некульев сказал: - Кузя, чаль, толкай веслом, иди на руль, гони от берега, а то подстрелят! Луна потекла с весла. С берега кричали: "Барин, касатик, прости хрис- та ради, отдай дощаники! Некульев сказал: - Эй, черт, лошадей как бы не украли! Кузя ответил: - Пошто, - мы сейчас их возьмем. Бояться теперь нечего. Мужик охоло- нул, мужика теперь страх взял. Подплыли к Мокрой Балке, к дощанику - трое подошли мужики, - вязовс- кие, в слезах, один из них с винтовкой, - замолили о дощаниках. Некульев молчал, смотрел в сторону. Кузя - тоже молча пошел в балку, привел лоша- дей, впрег их в ляму, - тогда строго заявил: "Лес воровать, сволоча!? Садись в дощаник, под арест! Там разберут, как леса воровать!.." Мужики повалились на колени. Некульев недовольно шепнул: - На что их брать? Куда мы их денем? - Ничего, постращать не вредно! Лошади шли берегом по щебню медленно. Горы и Волга замерли в тишине, но луны уже не было: за Волгой в широчайших просторах назревало красным - пред днем - небо, похолодело в рассвете, села на рубашке роса. - Сказочку вам не рассказать ли? - спросил Кузя. Дощаники с лесом завели за косу под Медынской горой, привязали креп- ко. - (Через два дня - ночью - эти дощаники исчезли, их кто-то украл.) И опять в ночи задубасили в окна, - "Антон Иванович, - товарищ лесни- чий, - Некульев, - скорей вставай!" - и дом зашумел боцами, шорохами, шопотами, свечи и зажигалки закачали потолки, - "у Красного Лога - пото- му как ты коммунист, мужики из Кадом - всем сходом с попом поехали пи- лить дрова - по всем кордонам эстафеты даны - полесчика Илюхина мужики связали, отправили на съезжую!" - У конного двора, против людской избы стоят взмыленные лошади, так крепко пахнет конским потом (Некульеву от детства сладостен этот запах), - яркая звезда зацепилась за вершину горы (какая это звезда?) и рядом под деревом горит Иванов червячек. Кузя вы- вел лошадей, - но ему лошади не досталось и он побежал пешком. - Ягор, ты винтовку-то пока повези, чего тащить-то? - На лошадей и карьером в горы, в лес, - "эх черт! все просеки заросли! глаз еще вых- лестнешь!" Лес стоит черен, безмолвен, на вершинах гор воздух сух, пылен, пахнет жухлой травой, - в лощинах сыро, холодновато, ползет туман, в лощинах кричат незнакомые какие-то птицы - ("эх, прекрасны волжские ночи!"). Конским потом пахнет крепко, лошади дорогу знают. - Эх, и сволочь же мужичишки. Ведь не столько попользуются сколько повалят и намнут! - Сознательности в мужике нет никакой! - Илюхина мужи- ки связали, как разбойника, увезли в село, а жену с ребятами заперли в сторожке, приставили караул, - сын Ванятка подлез в подпол, там собака нору прорыла, норой - на двор, да к Конькову. А то бы не дознались. И так кажинную ночь стерегись! Верховых догнал Кузя, бежал рысью, сказал Егору: - Ягорушка, теперь ты побежишь, а я поеду, отдохну малость. Егор слез с лошади, побежал за верховыми. Кузя поудобнее размял мешок на лошади, уселся, отдышался, сказал весело: - Вот бы теперь хоровую грянуть, как разбойники! - И свистнул в тем- ноту леса длинным разбойничьим посвистом, захлопала крыльями рядом во мраке большая какая-то птица. ...На опушке Красного Лога редкою цепью залегли полесчики еще с вече- ра. В зеленую стену леса, в квадраты лесных просек, в лощину меж гор уходила дорога. Было все очень просто. Солнце село за степь, - отбыла та минута, когда - на минуту - и деревья, и травы, и земля, и небо, и птицы - затихают в безмолвии, синие пошли полосы по земле - из леса на опушку вылетела сова, пролетела безмолвно, и тогда прокричала в лесу первая ночная птица. И тогда далеко в степи, на перевале, увиделся в пыли мужи- чий обоз. Но его прикрыла ночь, и только через час докатились до опушки несложные тарахтенья и скрипы деревянных российских обозов. Потом пыль уперлась в лес, скрипы колес, тарахтенья ободьев, конские храпы, чело- вечьи шопоты, плач грудного ребенка, - стали рядом, уперлись в лес. - Два древних дуба у проселка на просеке - у самого корня подпилены, - только-только толкнуть - упадут, завалят, запрудят дорогу. Тогда из мрака строгий объездчичий окрик: - Э-эй! Кадомские! мужики! Не дело, верти назад! И тогда от обоза - сразу - сотнеголосый ор и хохот, слов не понять и непонятно - люди-ли кричат иль лошади и люди заржали в перекрик друг другу, - и обоз ползет все дальше. Тогда - два смельчака, мастеровые, коммунисты, Кандин и Коньков - последнее усилие, храбрость, ловкость - валят на дорогу колоды древних двух дубов, и судорожно бабахнули два выстрела по небу. От мужичьего стана - бессмысленно, по лесу - полетели наганные, винтовочные, дробовые перестрелы. Пол обоза стало, лошади по- лезли на задки телег. - "Сворачивай!" - "верти назад!" - "Пали!" - "Ка- сатики, вы бабу задавили!" - "Попа, попа держи!" - Лес темен, непонятен, - на просеке лошадь не своротишь, лошади шарахаются от деревьев, от выстрелов, оглобли упираются в стволы, трещат на пнях колеса. - "Да ло- шадь, лошадь не замайте! хомут порвешь, ты, сволочь!" - Непонятно, кто стреляет и зачем? К рассвету прискакал Некульев. У опушки горел костер. У костра сидели полесчики, пели двое из них тягучую песню. Валялась у костра куча винто- вок. На полянке стояли понуро телеги и лошади. Стояли в сторонке под стражей мужики, бабы, подростки и поп. Рассвет разгорался над лесом. Не- веселое было зрелище тихого становища. - Некульеву пошел навстречу Кан- дин, вместе с ним приехавший оберегать леса, отвел в сторону, расстроен- но и шепотом заговорил: - Получилась ерунда. Вы понимаете, мы преградили дорогу, свалили два дуба, думали телег штук пять арестовать, отделили их дубами. Для ост- растки я выстрелил. Больше мы не выпустили ни одного патрона. Стреляли сами мужики, убили мальчика и лошадь, одну лошадь раздавили. Когда нача- лась ерунда, я думал удалиться по добру по здорову, чтобы мужики разоб- рались сами собой, чтобы наши концы в воду, - но тут уже не было возмож- ности сдержать наших ребят, начали ловить, арестовывать, отбирать ору- жие... У Некульева в руке был наган, он сказал растерянно: - Фу ты, чорт, какая ерунда! Мужики повалили к Некульеву, повалились в ноги, замолили: - Барин, кормилец, касатик! - Отпусти Христа ради. - Больше никогда не будем, научены горьким опытом! Некульев заорал, - должно быть злобно: - Встать сию же минуту! Чорт бы вас побрал, товарищи! Ведь русским языком сказано - лесов грабить не дам, ни за что! - и недоуменно, должно быть, - а вы тут вот человека убили, эх!.. где мальченка?!. - Все село телеги перепортило, эх! - Отпусти Христа ради! - Больше никогда не будем!.. - Да ступайте пожалуйста - человека от этого не вернешь, - поймите вы Христа ради, что хочу я быть с вами по-товарищески! - и злобно, - а если кто из вас меня еще хоть раз назовет барином или шапку при мне с головы стащит, - расстреляю! - Идите пожалуйста куда хотите. Коньков, тоже приехавший с Некульевым, спросил - со злобой к Не- кульеву: - А попа?! - Что попа? - Попа никак нельзя отпускать! Его негодяя, надо в губернскую чеку отослать! Некульев сказал безразлично: - Ну что же, шлите! - Чтобы его мерзавца там расстреляли! Солнце поднялось над деревьями, благостное было утро, и невеселое бы- ло зрелище дикого становища. И опять была ночь. Безмолствовал дом. Некульев подошел к окну, стоял, смотрел во мрак. И тогда рядом в кустах - Некульев увидел - вспыхнул винтовочный огонек, раскатился выстрел и четко чекнулась в потолок пуля, посыпалась известка. - Стреляли по Некульеву. И было бодрое солнечное утро, был воскресный день. Некульев был в конторе. Приводили двух самогонщиков, Егор тащил на загорбке самогонный чан. - Приехал из Вязовов Цыпин, передал бумагу из сельского Совета, - "в виду постановки вопроса об улегулировке леса, немедленно явиться для доклада тов. Некульеву." - Цыпин был избран председателем сельского со- вета. - Некульев поехал, ехали степью, слушали сусликов; Цыпин рассказы- вал про охоту, был покоен, медлителен, деловит. - И потом, когда Не- кульев вспоминал этот день, он знал, что это был самый страшный день в его жизни, и от самой страшной - самосудной - смерти, когда его разорва- ли-б на куски, когда оторвали-б руки, голову, ноги, - его спасла только глупая случайность - человеческая глупость. - В степи удушьем пищали суслики. В селе на площади перед церковью и пред Советом толпились парни и девки, и яро наяривал в присядку паренек - босой, но в шпорах; Не- кульева шпоры эти поразили, - он слез с телеги, чтобы внимательно расс- мотреть: - да, именно шпоры на босых пятках, и лицо у парня неглупое. - А в Совете ждали Некульева мужики. Мужики были пьяны. В Совете нечем бы- ло дышать. В Совете стала тишина. Некульев не слыхал даже мух. К столу вместе с ним прошел Цыпин, - и Некульев увидел, что лицо Цыпина, бывшее всю дорогу медлительным и миролюбивым, стало хитрым и злобным. Заговорил Цыпин: - Чего там, мужики! Собрание открыто! Вот он, - приехал! А еще комму- нист! Пущай, говорит, что знает... Некульев ощупал в кармане револьвер, вспомнились шпоры, шпоры спутали мысль. Некульев заговорил: - В чем дело, товарищи? Вы меня вытребовали, чтобы я сделал доклад. - - - Ляса таперь наши, жалам их по закону разделить по душам... Перебили: - По дворам! Заорали: - Нет, по душам! - Нет, по дворам! - Нет, говорю, по душам! - Да что с им говорить, ребята! Бей лесничего своем судом! Некульев кричал: - Товарищи! Вы меня вытребовали, чтобы я сделал доклад... Страна наша степная, лесов у нас мало. У нас, товарищи, гражданская война, вы что - помещиков желаете?! Если леса все вырубить, их в сорок лет не поправишь. Леса валить надо с толком, по плану. У нас, товарищи, гражданская война, уголь от нас отрезан. Эти леса держат весь юго-восток России. Вы - поме- щиков желаете?! Лесов воровать я не дам. - - - Мужики! Теперь все наше! Пущай даст ответ, почему Кадомские могут воровать, а мы нет?! Откуда он взялся на нашу голову?! - Жалам своего лесничего избрать! - Бей его, робята, своем судом! Некульев запомнил навсегда эти дикие, пьяные глаза, полезшие нена- вистно на него. Он понял тогда, как пахнет толпа кровью, хотя крови и не было. - - Некульев кричал почти весело: - Товарищи, к чорту, тронуть себя я не дам, - вот наган, сначала ля- гут шестеро, а потом я сам себя уложу! - Некульев придвинул к себе стол, стал в углу за столом с наганом в руке. Толпа подперла к столу. Завопил Цыпин: - Минька, беги за берданкой, - посмотрим, кто кого подстрельнет! - Стрели его, Цыпин, своим судом. Некульев закричал: - Товарищи, черти, дайте говорить! Толпа подтвердила: - Пущай говорит! - Что же вы - враги сами себе? Я вот вам расскажу. Давайте толком об- судим, меня вы убьете, что толку?.. Вы вот садитесь на места, я сяду, поговорим... - - Некульев в тот день говорил обо всем, - о лесах, о дре- вонасаждениях, о коммунистах, о Москве, о Брюсселе, о том, как строятся паровозы, о Ленине, - он говорил обо всем, потому что, когда он говорил, мужики утихали, но как только он замолкал, начинали орать мужики о том, что - что, мол, говорить, бей его своим судом! - И у Некульева начинала кружиться от запаха крови голова. Цыпин давно уже стоял в дверях с бер- данкой. День сменился стрижеными сумерками. Мужики уходили, приходили вновь, толпа пьянела. Некульев знал, что уйти ему некуда, что его убьют, и много раз, когда пересыхало в горле, надо было делать страшные усилия, чтобы побороть гордость, не крикнуть, не послать всех к черту, не пойти под кулаки и продолжать - говорить, говорить обо всем, что влезет в го- лову. - Некульева спасла случайность. В дом ввалилась компания "союза фронтовиков", молодежь, пьяным пьяна, с гармонией, их коновод - должно быть председатель - влез на стол около Некульева, он был бос, но со шпо- рами, - он осмотрел презрительно толпу и заговорил авторитетно: - Старики! Вам судить лесничего, товарища Некульева, нельзя! Его су- дить должны мы, фронтовики. Вон - Рыбин орет боле всех, а отсиживал он у лесничего в холодной или нет!? Нет! Судить могут только те, которые по- падались на порубках, а которые не попадались - катись отсели на легком катере. А то голыми руками хотят лес забрать! Как мы попадались на по- рубках ему в холодную, - леса нам и в первую очередь и нам его судить. А Цыпина судить вместе с им, как он ему первый помощник и сам леший! Стрижиный вечер сменился уже кузнечиковой ночью. - Парень был пьян, около него стояли, тоже пьяные, его друзья. Тогда пошел ор, гвалт: - "Вре!" - "Правильно!" - "Бей их!" - "Цыпина лови, старого чорта!" - И тогда началась свальная драка, полетели на стороны бороды, скулы, синя- ки, запыхтел тяжелый кулачный ор. - Некульева забыли. Некульев, очень медленно, совсем точно он недвижим, полушаг в полушаг, подобрался к окну и - стремительною кошкой бросился в окно. - Никогда так быстро, так стремительно - бессмысленно - не бегал Некульев: он вспомнил, осознал себя только на заре, в степи, в удушливом сусличном писке. - - (В сельском совете, за дракой, не заметили, как исчезнул Некульев, - и в тот вечер баба Груня, жена рыбака Старкова, а на утро уже много баб говорили, что видели самим глазами - вот провалиться на этом месте, если врут - как потемнел Некульев, натужился, налились глаза кровью, пошла изо рта пена, выросли во рту клыки, стал Некульев черен в роде чернозе- ма, - натужился - и провалился сквозь землю, колдун.) И такой был случай с Некульевым. Опять, как десяток раз, примчал объездчик, сообщил, что немцы из-за Волги на дощаниках поплыли на Зеле- ный Остров пилить дрова. Некульев со своими молодцами на своем дощанике поплыл спасать леса. Зеленый Остров был велик, причалили и высадились лесные люди незаметно, - был бодрый день, - пошли к немцам, чтобы угово- рить, - но немцы встретили лесных людей правильнейшей военной атакой. Некульев дал приказ стрелять, - от немцев та-та-такнул пулемет, и немцы двинулись навстречу организованнейшей цепью, немцы наступали по всем во- енным правилам. И Некульев и его отряд остались вскоре без патрон и ста- ли пред дилеммой - или сдаться или убегать на дощанике, - но дощаник был очень хорошей мишенью для пулемета, - лесники заверили, что, если немец разозлится, он ничего не пожалеет. - Их немцы взяли в плен. Немцы отпус- тили пленников, но забрали с собой за Волгу, кроме лесов, дощаник и Не- кульева. - Некульев пробыл у немцев в плену пять дней. Его - по непонят- ным для него причинам - выкупил Вязовский сельский Совет во главе с Цы- пиным (Цыпин и приезжал за Волгу в качестве парламентера.) - Пассажирс- кий пароход на всю эту округу останавливался только в Вязовах, - вязовс- кие мужики заявили немцам, что, - ежели не отпустят они Некульева, - не будут пускать они немцев на свою сторону, как попадется немец - убьют; необходимо было немцам справлять на пароход масло, мясо, яйца, - немцы Некульева отпустили. - - Глава вторая. - Ночи, письма и постановления. Вечером пришел Кандин, привел порубщика; порубщик залез на дерево, драл лыко, оборвался, зацепился оборками от лаптей за сучья, повис, у него вытекли глаза. Некульев приказал отпустить порубщика. Мужик стоял в темноте, руки по швам, босой, покойно сказал: - "Мне бы провожатого, господин-товарищ, - глаза-те у меня вытекли." Некульев наклонился к му- жику, увидел дремучую бороду, пустые глазницы уже затянулись; шапку му- жик держал в руках, - и Некульеву стало тошно, повернулся, пошел в дом. - Дом был чужд, враждебен: в этом доме убили князя, в этом доме убили его, Некульева, предшественника, - дом был враждебен этим лесам и степи; Некульеву надо было жить здесь. Опять была луна, и кололись под горой на воде сотни лун. Некульев стал у окна, пересыпал песочные часы, - отбро- сил часы от себя - и они разбились, рассыпался песок... - Когда бывали досуги, Некульев забирался в одиночестве на вершину Медынской горы, на лысый утес, разжигал там костер, и думал, сидя у костра; оттуда широко было видно Волгу и заволжье, и там горько пахло полынью. Некульев вышел из дому, прошел усадьбой - у людской избы на пороге сидели Маряша и Ка- тяша, на земле около них Егор и Кузя, и сидел на стуле широкоплечий му- жичище, не по летнему в кафтане и в лаптях с белыми обмотками. - Не- кульев вернулся с горы поздно. У людской избы было мирно. Луна поблескивала в навозе перед избой. За избой вверх к лесам шла гора, заросшая орешником и некленом, - Маряша все время прислушивалась к колокольчику в орешнике, чтобы не зашла дале- ко корова. Дверь в избу была открыта и там стонал ослепший мужик. Кузя встал с полена, лег на навоз перед порогом, стал продолжать сказку. - ... ну вот, шасть Аннушка - да прямо в третью церкву, а ей навстре- чу третий поп: - "Так и так, здравствуй, Аннушка", - а потом в сторону: - "Не желаешь ли ты со мной провести время те-на-те?" - Так Аннушке и не пришлось побывать у обедни, пришла домой и плачет, кстати сказать, от стыда. Неминуемо - заметьте - рассказала мужу. А муж Илья Иваныч, чело- век рассудительный, говорит: - "Иди в церкву, жди как поп от обедни пой- дет и сейчас ему говори, чтобы, значит, приходил половина десятого. А второму попу, чтобы к десяти, а третьему - и так и далее. А сама помал- кивай." - Пошла Аннушка, поп идет из церкви: - "Ну, как же, Аннушка, насчет зорьки?" - "Приходите, батюшка, вечерком в половине десятого, - муж к куму уйдет, пьяный напьется." - И второй поп навстречу: - "Ну, как же, Аннушка, насчет переночевать?" - Ну, она, как муж, и так и далее... Пришел вечер, а была, кстати сказать, зима лютая, крещенские морозы. Пришел поп, бороду расправил, перекрестился на красный угол, вынает - заметьте - из-за пазухи бутылку, белая головка. - "Ну, говорит, самовар- чик давай поскорее, селедочку, да спать." - А она ему: - "Чтой-то вы, батюшка, ночь-то длинная, наспимся, попитайтесь чайком", - ну, кстати сказать, то да се, семеро на одном колесе. Только что поп разомлел, ряд- ком уселся, руку за пазуху к ей засунул, - стук-стук в окно. Ну, Аннушка всполошилась - "ахти, мол, муж!" - Поп под лавку было сунулся, не влеза- ет, кряхтит, испугался. А Аннушка говорит, как муж велел: - "Уж и не знаю, куда спрятать? - Вот нешто на подоловке муж новый ларь делает, - в ларь полезай". - Спрятался первый поп, а на его место второй пришел, то- же водки принес, белая головка. И только он рукой за пазуху, - стук-стук в окно. - Ну и второй поп в ларе на первом попу оказался, лежат друг на друга шепчутся, щипаются, ругаются. А как третий поп начал подвальяжи- вать - стук в калитку, - муж кричит, вроде выпимши - "жена, отворяй!" - Так три попа и оказались друг на друге. Муж, заметьте, Илья Иваныч, в избу вошел, спрашивает жену, шепчет: - "В ларе?" Аннушка отвечает: - "В ларе!" - Ну тут муж, Илья Иваныч, как пьяный, в кураж вошел. - "Жена, говорит, желаю я новый ларь на мороз в амбар поставить, овес пересы- пать!" - Полез на подоловку. Илья Иваныч так рассудил, заметьте, что от- несет он попов на мороз, запрет в амбаре, попы там на холоду померзнут денек, холод свое возьмет, взбунтуются попы, амбар сломают, побегут, как очумелые, всему селу потеха. Однако, вышло совсем наоборот, не до смеху: стал он тащить ларь с подоловки, - попы жирные, девяти-пудовые, - не осилил Илья Иваныч, полетел ларь вниз по лестнице. Да так угодил ларь, что ткнулись все попы головами и помер- ли сразу!.. Да... - Кузя достал кисет, сел на корточки, стал скручивать собачку, заклеивая тщательно газетину языком, - собрался было дальше рассказывать. Луна зацепилась за гору. Колокольчик коровы загремел рядом, мирно, корова жевала жвачку. Мимо прошел Некульев, пошел в гору, к обрыву. За- молчали, проводили молча глазами - Некульева, пока он не скрылся во мра- ке. Сказал шепотом Егорушка: - Гля, - пошел, Антон-от! Опять пошел - отправился. Костры сжигать... Груня Вязовская, знающая бабочка, баит - колдун и колдун. Я ходил, по- дозревал: наломает сухостою, костер разведет, ляжет возле, щеки упрет и - гляит, гляит на огонь, глаза страшные, и стекла на носу-те, горят как угли, - а сам травинку жует... Очень страшно!.. А то встанет к костру спиной, у самого яру, руки назад заложит и стоит, стоит, смотрит за Вол- гу, как только не оборвется. Ну, меня страх взял, я ползком, ползком, до просеки, да бегом домой. Гляжу потом, идет домой, вроде, как ничего. - И к бабе своей ездит, - сказал Кузя. - Приедет, сейчас в степь гу- лять, за руки возьмутся. И тоже, заметьте, костер раскладывать... Пошли они раз к рощице, я спрятался, а они сели - ну, в двух шагах от меня, никак не дале, двинуться мне невозможно, а меня мошка жигат. Начали они про коммуну говорить, поцеловались раз, очень благородно, терпят, - а мне нет никакого терпенья, а двинуться никак нельзя, я и говорю: - "Из- вините меня, Антон Иваныч, мошка заела!" - Она как вскочит, на него - "это что такое?" - Сердито так. - Мне он ничего не сказал, как бы и не было... - Надо-ть идтить часы стоять, - пойду я, до-свиданьица, - сказал ста- рик в кафтане. - И то ступай с богом, спать надо-ть, - отозвалась Маряша и зевнула. Кузя высек искру, запалил трут, раскурил цигарку, осветились его ко- шачьи усы. - "Так, стало-ть, кстати сказать, мужику в смысле глаз помочь никак невозможно?" - строго спросил он, - "ни молитвой, ни заговором?" - Помочь ему никак нельзя, леший глаза вылупил. Надо-ть подорожником прикладывать, чтобы мозги не вытекли, - сказал старик. - Прощевайте! - старик поднялся, пошел не спеша, с батогом в руке вниз к Волге, светлели из-под кафтана белые обмотки и лапти. Вслед ему крикнула Катяша: - "Отец Игнат, ты, баю, зайди, у моего бычка бельма на глазах, полечи!" Заговорил напевно Кузя: - "Да-а, вот, кстати сказать, выходит, хотел Илья Иваныч над попами потешаться, а вышло совсем наоборот... - Я тебе яичек принесла, Маряш, - сказала, перебивая Кузю, Катяша. - Для барина. Ты почем ему носишь? - По сорок пять. - Я за двадцать у немцев взяла. Потом сочтемся. - У тебя, Ягорушка, как в смысле хлеба? - спросил Кузя. - Хлеба у нас нет, все на избу истратили. Мужик лесу теперь не берет, - сам ворует. В смысле хлеба - табак. Вот брату моему в городе повезло, прямо сказать, счастье привалило. Приходит к нему со станции свояк, го- ворит: - "Вот тебе сорок пудов хлеба, продай за меня на базаре, отблаго- дарю, - а мне продавать никак некогда." Ну, брат согласился, продал всю муку, деньги в бочку, в яму, - осталось всего три пуда. Тут его и сцапа- ли, брата-то, - милиция. Мука-то выходит ворованная, со станции. Ну, брата в холодную. - "Где вся мука?" - "Не знаю." - "Где взял муку?" - "На базаре, у кого - не припомню." Так на этом и уперся, как бык в воро- та, свояка не выдал, три недели в тюрьме держали, все допрашивали, по- том, конечно, отпустили. Свояк было к нему подкатился, - а он на него: - "Ах ты, пятая нога, ворованным торговать?! В ноги кланяйся, что не вы- дал!" - "А деньги?" - "Все, брат, отобрали, бога надо благодарить, что шкура цела осталась..." - Свояк так и ушел ни с чем, даже благодарил брата, самогон выставлял... А брат с этих денег пошел и пошел, торговлю открыл, в галошах ходит, - прямо с неба свалилось счастье, - Егор помол- чал. - Яйца у меня в картузе, восемь штук, - возьми, Маряш. - Лесничий, кстати сказать, как приехал, - прямо все масло да яйца, хлеб ест без оглядки, с собой привез. И все примечает, все примечает, глаз очень вострый, заметьте, - сказал Кузя. - И ист, и ист, все сметану, да масло, да яйца, - прямо господская жизнь! - оживленно заговорила Маряша. - Крупы привез грешенной, отродясь не видала, у нас не сеют, - варила, себе отсыпала, ребята ели, как са- хар, облизывались. И исподнее велит стирать с мылом, неделю проносит и скинет, совсем чистое, - а с мылом!.. Я посуду мыла, а он бает - "Вы ее с мылом мойте", - а я ему: - "что-е-те мыло, баю, у нас почитатца пога- ным!.." В избе вдруг полетело с дребезгом ведро, пискнул раздавленный ципле- нок, закудахтала курица, - на пороге появился мужик, тот, что ослеп, - с протянутыми вперед руками, в белой рубахе, залитой кровью, - бородатая голова была запрокинута вверх, мертвых глазниц не было видно, руки шари- ли бессмысленно. - Мужик заорал визгливо, в неистовой боли и злобе: - Глазыньки, глазыньки мои отдайте! Глазыньки мои острые!.. - упал вперед, в навоз, споткнувшись о порог. - Вперед лыка не дери, - успокоительно сказал Кузя. - Видишь отца звали, сказал, ничего не выйдет. Бабы и Кузя потащили мужика обратно в избу. Егорушка отходил нес- колько шагов от избы, к амбару, к обрыву, помочиться, вернулся, раздум- чиво сказал: - "Потух костер-от, идет, значит, назад. Спать надо-ть", - зевнул и перекрестил рот. - "Отдай тогда яички, сочтемся." - Егор и Ка- тяша пошли к себе на другой конец усадьбы, в сторожку. Кузя в людской зажег самодельную свечу, снял картуз; - побежали по столу тараканы. На постели на нарах стонал мужик. На печи спали дети. Висела посреди комна- ты люлька. Кузя из печки достал чугунок. Картошка была холодная, насыпал на стол горку соли (таракан подбежал, понюхал, медленно отошел), - стал есть картошку, кожу с картошки не снимал. Потом лег, как был, на пол против печки. Маряша тоже поела картошки, сняла платье, осталась в ру- башке, сшитой из мешка, распустила волосы, качнула люльку, - кинула ря- дом с Кузей его овчинную куртку, дунула на свечу и, почесываясь и взды- хая, легла рядом с Кузей. Вскоре в люльке заплакал ребенок, - в неверо- ятной позе, задрав вверх ногу, ногою стала Маряша качать люльку - и, ка- чая, спала. Прокричал мирно в корридоре петух. На утро и у Кузи и у Егорушки были свои дела. Маряша встала со све- том, доила корову, бегали по двору за ней ее трое детей, мытые последний раз год назад и с огромными пузами; шестилетняя старшая - единственная говорившая - Женька, тащила мать за подол, кричала - "тря-ря-ря, тяптя, тяптя" - просила молока. Корова переходила, молока давала мало, - Маряша молока детям не дала, поставила его на погреб. Потом Маряша сидела на террасе у большого дома, подкарауливала, скучая, когда проснется лесни- чий, гнала от себя детей, чтобы не шумели. Лесничий, бодрый, вышел на солнышко, пошел на Волгу купаться. Лесничий поздоровался с Маряшей, - Маряша хихикнула, голову опустила долу, руку засунула за кофту, - и со свирепым лицом - "кыш вы, озари!" - стремительно побежала в людскую, по- тащила на террасу самовар, потом с погреба отнесла кринку с молоком и - в подоле - восемь штук яиц. Проходила мимо с ведрами Катяша, сказала ядовито и с завистью: - "Стараисси? Спать с собой скоро положит!" - Ма- ряша огрызнулась: - "Ну-к что ж, - мене, а не тебе!" Было Маряше всего года двадцать три, но выглядела она сорокалетней, высока и худа была, как палка, - Катяша же была низка, ширококостна, вся в морщинах, как дождевой гриб, как и подобало ей быть в ее тридцать пять лет. Кузя поутру ушел в лес, винтовку на веревочке вниз дулом повесил на плечо, руки спрятал в карманы, шел не спеша, без дороги, ему одному зна- комыми тропинками, посматривал степенно по сторонам. Спустился в овраг, влез на гору, зашел в места совсем забытые и заброшенные, глухо росли здесь дубы и клены, подрастал орешник, - стал спускаться по обрыву, цеп- ляясь за кусты, посыпался пыльный щебень. Нашел в старой листве змеиную выползину, змеиную кожу, подобрал ее, расправил, положил в картуз за подкладку, - картуз надел набекрень. Прошел еще четверть версты по обры- ву и пришел к пещере. Кузя окликнул: - "Есть что ли кто? Андрей, Васят- ка?" - Вышел парень, сказал: - "Отец на Волгу пошел, сейчас придет". - Кузя сел на землю около пещеры, закурил, парень вернулся в пещеру, ска- зал оттуда: - "Может хочешь стаканчик свеженькой?" - Кузя ответил: - "Не." - Замолчали, из пещеры душно пахло сивухой. Минут через десять из-под горы пришел мужик, с бородой в аршин. Кузя сказал: - "Варите? - Хлеб у меня весь вышел, ни муки, ни зерна. Достань мне, кстати сказать, пудика два. Потом Егор влазины исправлять будет, нужен ему самогон, са- мый лучший. Доставь. Лесничий после обеда на корье поедет, на обдирку, а потом к бабе своей завернет. В это время и снорови, отдашь Маряше." - Поговорили о делах, о дороговизне, о качестве самогона. Распрощались. Вышел из пещеры парень; сказал: - "Кузь, дай бабахнуть!" - Кузя передал ему винтовку, ответил: - "Пальни!" Парень выстрелил, - отец покачал сок- рушенно головой, сказал: - "В дизеках ведь ходит, Василий-то..." На обратном пути Кузя заходил в Липовую долину на пчельник к Игнату, покурили. Игнат, по прозвищу Арендатель, сидел на пне и рассуждал о странностях бытия: - "Например, раз, сижу вот на этом самом пне, а мне чижик с дерева говорит: - пить тебе сегодня водку!" Я ему отвечаю: - ну, что, мол, ты глупость говоришь, кака еще така водка?.. - Ан, вышло по его: пришел вечером кум и принес самогонки!.. Птица - она премудрость божия. Или, например, раз, твой новый барин; зашел я к нему, разговори- лись; - я его спрашиваю, как он понимает, при венчании вокруг налоя по- солонь надо ходить или против солнца? А он мне в ответ: - ежели, гово- рит, в таком деле с солнцем надо считаться, то придется стоять на одном месте и чтобы налой вокруг тебя носили; потому как солнце в небе непод- вижно, а вертится земля. - Отпалил, да-а! А я ему: - А как же, например, раз Исус Навин, выходит, землю остановил, а не солнце?.. И все это пошло от Куперника. Этого Куперника на костре сожгли; мало, я-бы его по кусоч- кам, по косточкам, изрезал бы, своими руками... А табак - это верно, чортова трава. Я тут посадил себе самосадки, для курева, две колоды меда пришлось выкинуть"... Уже совсем дома, у самой усадьбы Кузя напал на полянку со щавелем, - лег на землю, исползал брюхом всю полянку, ел щавель. Дома Маряша дала мурцовки. Поел и пошел чистить лошадь, выскреб, обмыл, стал запрягать в дрожки. Вышел из дома Некульев, - поехали в леса. Катяша и Егорушка на селе строили новый дом. Постройка была кончена, оставалось отправить влазины и освятить. Давно уже Егорушка изготовил из княжеского шкафа - из красного дерева - кивот, - и с самого утра, подоив корову, Катяша занималась его уборкой. Непонятно, как у нее имелись эти- кетки пивоваренного завода "Пиво Сокол на Волге", с золотым соколом по средине, - Катяша расклеивала их по кивоту, по красному дереву, вдоль и поперек, и вверх ногами, потому что грамотной она не была. И у Егорушки, и у Катяши был праздник - влазины; Некульев дал Егору отпуск на неделю. Утром же Егорушка и Катяша ходили к Игнату на пчельник узнавать свою судьбу. Игнат изводил их страхом. Игнат сидел в избе на конике, - на Егорушку и Катяшу даже не взглянул, только рукой махнул, - садитесь, мол. Между ног у себя Игнат поставил глиняный печной горшок, стал смот- реть в него и говорить, - не весть что. Плюнул направо, налево, в Катяшу (та утерлась покорно), и началось у Игната лицо корчиться судорогами. Потом встал из-за стола и пошел в чулан, поманил молча Егора и Катяшу; там было темно и душно, и удушливо пахло медом и пересохшей травой. Иг- нат взял с полки две церковные свечи, взял за руки Егора и повернул его на месте три раза, посолонь, - поставил его сзади себя, перегнулся впе- ред и начал замысловато скручивать свечи, - одну свечу дал Егору, другую - Катяше: сам же стал что-то поспешно бормотать; затем свечи опять отоб- рал себе, сложил обе вместе, взял руками за концы, уцепился зубами за середину, ощерились зубы, перекосилось лицо, - и Егорушка и Катяша без- молвствовали в благоговейном ужасе, - Игнат зашипел, заревел, заскреже- тал зубами, глаза - так показалось в темноте и Егорушке и Катяше - нали- лись кровью, закричал: "Согни его судорогой, вверх тормашками, вверх но- гами. Расшиби его на семьсот семьдесят семь кусочков, вытяни у него жилу живота на тридцать три сажени." - Потом Игнат совершенно покойно объяс- нил, что жить "в новом дому" они будут хорошо, сытно, проживут долго, сноха будет черноволосая, и будет только одно несчастье "через темное число дней, ночей и месяцев", - ослепнет бычок, придется пустить его на мясо. - Катяша и Егорушка шли домой радостные, дружные, чуть подавленные чудесами, - свечи Игнат им отдал и научил, что с ними делать: в новом дому подойти к воротному столбу, зажечь там свечу и попалить столб, а потом с зажженной свечей пойти в избу, прилепить там свечу к косяку и так три ночи подряд, и так сноровить, чтобы последний раз сгорели свечи до-тла и потухли-б сразу, - первые же два раза тушить свечи левой рукой, обязательно большим и четвертым пальцами, - и чтобы не ошибиться, а то отпадут пальцы. - Некульев уже уехал, когда вернулись Катяша и Егор, принесли Егору ведро самогону. Егор стал запрягать лошадь, Катяша задер- жалась, замешкалась со сборами, наклеивала на кивот - "пиво Сокол на Волге", "пиво Сокол на Волге". Егорушка от нечего делать ходил в барский дом, зашел в комнату, где поселился Некульев, потрогал его постель, при- лег на нее, примериваясь; на столе лежали недоеденная сметана и в короб- ке из под монпансье сахарный песок, - слюнил палец и тыкал им сначала в сметану, потом в сахар, - потом облизывал палец; на окне лежали зубной порошок, щетка, бритва: Егорушка задержался тут надолго, - попробовал порошок, пожевал его и выплюнул, помотав недоуменно головой, - взял зер- кальце и зубной щеткой разгладил себе бороду и усы; - лежала около зер- кальца безопасная бритва, рассыпаны были ножички, - Егорушка все их ос- мотрел, пересчитал, выбрал, какой похуже, и спрятал его себе в карман; в конторе Егорушка сел за письменный стол Некульева, сделал строгое лицо, оперся о ручки кресла, расставив локти и сказал: - "Ну что, которые там, лесокрады! - Выходи!.." - - В семейных отношениях Егорушки главенствова- ла Катяша; - вскоре перед их избой стоял воз; были на возу и кивот "в соколах на Волге", и поломанное кресло с золоченой спинкой, и две кор- зинки - одна с черным петухом (вымененным у Маряши), другая с черным ко- том (прибереженным еще с весны; кот и петух нужны были для влазин), - и сундук с Катяшиным - еще от девичества - добром; - и на самом верху воза сидела сама Катяша, уже подвыпившая самогону, она махала красным платочком, приплясывала сидя, орала "саратовскую", - "шарабан мой, шарабан"... - Маряша с детишками стояла рядом с возом, смотрела восхищенно и завистливо; Катяша смолкла, покрестилась, покрестились и Егор, и Маряша, и дети, - Катяша сказала: - "Трогай с богом!" Попросила Маряшу: - "За скотиной ты посмотри, Игнат придет наведаться, покажи!.." - Поехали, Егор пошел с вожжами пешим, опять завизжала Катяша: - "Шарабан мой, американка, а я девчонка-а шарлатанка!.." - - При Некульеве единственное было собрание Рабочкома. Собрали его хоро- шие ребята, мастеровые-коммунисты, Кандин и Коньков. Собрание было наз- начено на завтра, но многие съехались с вечера, - дальним пришлось прое- хать верст по сорок. Вечером в парке на крокетной площадке разложили костер, варили картошку и рыбу. У Некульева собирались на "подторжье", чтобы столковаться перед торгом Рабочкома, - кто потолковее и кто комму- нисты. Коньков был хмур и решителен, Кандин хотел быть терпеливым; гово- рили о революции, о лесах и - о воровстве, о гомерическом воровстве в лесах, - говорили тихо, сидели тесным кругом, со свечей, в зале, Не- кульев лежал на диване; - сказал тоскливо Коньков: - "Расстреливать на- до, товарищи, - и первым делом наших, чтобы была острастка. Что получа- ется, - мы воюем с мужиками, а кто похитрее из мужиков - идет к знакомо- му леснику, потолкует, сунет пудишко, - и лесник отпускает ему, что только тот захочет, - получается, товарищи, одно лицемерие и чистое бе- зобразие. Простите, товарищи, признаюсь: привязался ко мне шиханский му- жик, - дай ему лесу на избу, - день, другой, - я сижу голодный, а он и самогону, и белой, - я так ему морду избил, что отвезли в больницу, - не стерпел." - Ответил Кандин: - "Я морды бил, прямо, скажу, не раз, хоро- шего в этом мало. Обратно, надо рассудить: - получает лесник жалование, на хлеб перевести, - полтора целковых; на это не проживешь, воровать на- до, - ты смотри, как живут, свиньи у бар чище жили. В лесном деле нужна статистика: установить норму, чтобы больше ее не воровали, и виду не по- казывать, что замечаешь, потому - воруют от нужды. А если больше ворует, - значит, от озорства, - тогда, обратно, можно расстрелять. Святых нет, - а дело делать надо!" - Говорили о Рабочкоме. - Рабочком создать необ- ходимо было, чтобы связать всех круговой порукой. Некульев молчал и слу- шал, свеча освещала только диван, - ни Коньков, ни Кандин не знали, как повести на утро заседание Рабочкома, чтобы не оторваться от всех ос- тальных лесных людей. - В парке запели песню и стихли, Некульев поштальным, в парк. У костра сидели люди, все оборванцы, все одетые по разному, все с винтовками. Против огня лежал Кузя, подпер щеки ладонями, смотрел в огонь и рассказывал сказку. Кричало на деревьях всполошенное костром воронье. Некульев присел к огню, стал слушать. ... - И выходит, кстати сказать, хотел Илья Иваныч посмеяться над по- пами, а вышло наоборот. Открыл Илья Иваныч ларь - лежат три попа друг на друге и все мертвые, и холодеют уже на морозе. Испугался Илья Иваныч, отнес попов в амбар, разложил рядышком, - пришел в избу, сел к столу, думает, а самого, заметьте, цыганский пот прошибат... Ну, только Илья Иваныч очень был умный, посидел часик у стола, подумал и - хлоп себя по лбу! Пошел в амбар, попы уже закоченели, - взял одного попа, поставил его около клети, облил водой, на попе сосульки повисли. Пошел Илья Ива- ныч тогда в трактир и, заметьте, прихватил с собой бутылочку, которую поп не допил, там гармошка играт, народ сидит, - и у прилавка, кстати сказать, сидит пьяница Ванюша, ждет, как бы ему поднесли. Илья Иваныч к Ванюше: - "Пей!" - дал ему бутылку. Ванюша выпил, пьяный стал, - ему Илья Иваныч и говорит: - "Дал бы еще, да некогда. Надо иттить, - ко мне, вишь, утопленник пришел на двор, - надо его в прорубь на Волгу отнести." - Ну, Ванюша вцепился: - "Давай я отнесу, только угости!" - А это самое и надобно было Илье Иванычу, говорит нехотя: - "Ну уж коли что, из-за дружбы, - отнесешь, придешь, в избу, угощу!" - Ванюша прямо бегом побег. - "Где утопленник?" - "Вона!" - Ванюша попа схватил, на плечо и прямо к воротам, - а Илья Иваныч к нему: - "Да ты погоди, надо его в мешок поло- жить, а то народ напугаешь." - Положили, заметьте, в мешок, Ванюша по- нес, а Илья Иваныч второго попа из амбара выставил, облил водой, ждет. Прибегает Ванюша, прямо в избу: - "Ну, где выпивка?" А ему Илья Иваныч: - "Нет, брат, погоди, плохо ты его отнес, слова не сказал, - он опять вернулся." - "Кто?" - "Утопленник." - "Где?" Вышли на двор. Стоит поп у клети. Ванюша глаза вытаращил, рассердился: - "Ах ты такой сякой, не слушаться!" - схватил второго попа и побег к проруби, - а Илья Иваныч ему в след: - "Ты как будешь его в воду совать, скажи - упокой, господи его душу, - он и не пойдет!" - Это, чтобы помолиться, все-таки, за попа. - Только Ванюша со двора, - Илья Иваныч третьего попа и, - прибегает Ванюша, - а Илья Иваныч ему выговаривает: - "Эх ты, Ванюша! Не можешь утопленника унести, - ведь опять вернулся. Придется мне уж с тобой пойтить, чтобы концы в воду. Неси, а я позадь пойду, посмотрю, как ты там управляешься." - Отнесли третьего попа, посмотрел Илья Иваныч, - спускает попов в воду Ванюша как следует, успокоился и говорит: - "Ну, все-таки, ты Ванюша потрудился, пойдем - угощу!" - Да так его напоил, что у Ванюши всю память отшибло, забыл как утопленников таскал. Так что про попов и не дознались, куда их черти дели. - Вот и сказке конец, а мене венец, - сказал Кузя. Некульев отошел от костра, пошел во мрак, обогнул усадьбу, - пошел на гору, к обрыву, подумать, побыть одному... - - Утром, на той же крокетной площадке, где многие так у костра и ноче- вали, собралось человек семьдесят лесников и полесчиков. Под липой пос- тавили стол, принесли скамьи - но многие лежали и на травке вокруг пло- щадки. Костер не потухал. Винтовки составили - по военному - в козлы. Избрали президиум. От этого собрания остался нижеследующий протокол: СЛУШАЛИ: 1. Доклад тов. Конькова о Международном положении*1. ПОСТАНОВИЛИ: 1. Принять к сведению. СЛУШАЛИ: 2. Доклад тов. Кандина о плане работ Рабочкома. а) Культурно-просветительная работа. б) Средства Рабочкома и расходные статьи. ПОСТАНОВИЛИ: 2. В виду разбросанности лесных людей по лесам, Культко- миссии не избирать*2; выписать на каждую сторожку по газете, расходы - 1) канцелярские принадлежности, 2) подвода в город, 3) суточные. СЛУШАЛИ: 3. Предложение тов. Конькова отчислить от зарплаты в фонд по устроению памятника революции в Москве. ПОСТАНОВИЛИ: 3. Отчислить однодневный заработок. СЛУШАЛИ: 4. Донесение Председателя Кадомского Сельсовета Нефедова о том, что в расчетных ведомостях по 27 кордону были вымышленные фамилии, за которых получал объездчик Сарычев. - Сарычев предъявил вышеупомянутые ведомости и указал, что правильность их заверена печатью и подписью Предсельсовета Нефедова, написавшего вышеозначенные донесения. ПОСТАНОВИЛИ: 4. В виду неясности вопросов и несообразности донесения на самого себя - направить дело к доследованию, отослав копию в Угро- зыск. СЛУШАЛИ: 5. Дело о племенном быке, съеденном объездчиком и лесниками с 7 кордона; из Племхоза был взят плембык за круговой порукой, - бык был убит и съеден, а в Племхоз был направлен акт, что бык умер от сибирки. ПОСТАНОВИЛИ: 5. В виду незаконного поступка с быком, с лесников Сту- лова, Синицына и Шавелкина и объездчика Усачева удерживать ежемесячно 3-х дневный заработок и направлять его в кассу Племхоза. _______________ *1 В докладе Коньков сделал ошибку, указав, что Европа и Россия - ге- ографически в разных материках. *2 Выяснилось, что половина лесников безграмотны, Кузя шептал, голо- суя, Егорушке: - "Ничего, выкурим!" СЛУШАЛИ: 6. Пожелание лесника тов. Сошкина не делать общих собраний по воскресеньям*3. ПОСТАНОВИЛИ: 6. Утвердить. СЛУШАЛИ: 7. Предложение объездчика Сарычева о вступлении всех сразу в РКП. ПОСТАНОВИЛИ: 7. Оставить вопрос открытым*4. Первое письмо, которое написал Некульев с Медынских гор, было такое, - он не докончил его: - - "... у черта на куличках, где нет почты ближе как в шестнадцати верс- тах, а железной дороги - в ста, - в проклятом доме над Волгой, в доме, который проклятье помещиков перенес и на меня, - в жаре и делах, по ис- тине чертовщинных! - Живу я робинзоном, сплю без простыней, ем сырые яй- ца и молоко, без варева, хожу полуголый. Кругом меня дичь, срам, мер- зость. Ближайшее село от нас - 16 верст, но под обрывом идет - "великий водный путь", и я часто толкую с теми, кто бичевой идет по Волге, таких очень много, каждый день проходит добрые десятка два дощаников, часто около нас отдыхают и варят уху; - так вот дней пять тому назад тащил би- чевой мужик свою жену, привязанную к дощанику; он мне сообщил, что в его жену вселилось три черта, один под сердце, другой в "станову жилу", тре- тий - под мышку - а верстах в ста от нас есть замечательный знахарь, ко- торый чертей может изгонять - так вот он к нему и везет жену; вчера он возвращался обратно, в ляме шла уже его жена, а он барствовал на дощани- ке, - сообщил, что черти изгнаны. - Тема этого письма - люди, с которыми я живу, - это два лесника с женами и детьми. Один из них построил себе избу из краденого _______________ *3 Встал тогда на собрании с травки босой паренек в армяке и сказал, волнуясь: - "Я так думаю, товарищи, мы, выходит, пожелам, чтобы собрание Рабочкома не делали в воскресенье, потому, как гражданины самовольные порубщики в будни все в поле на работе, их там не поймаешь, - а в воск- ресенье они сидят дома, тут их и ловить с милицией." *4 Товарищ Кандин тогда говорил, что вопрос вступления в РКП - вопрос совести каждого, - Сарычев обиделся на него, - говорил: - "...а если вы думаете, что Кадомский Васька Нефедов, председатель, доносчик, правду на меня наплел, - так он сам первый жулик, а которые фамилии были подписаны - так они люди странные, теперь уехали домой, на Ветлугу." - - леса, ко- торый он же призван охранять, и обставил ее обломками мебели из усадьбы, - но это не главное, а главное то, что прежде чем вселиться в избу, он пускал туда черную кошку и петуха, а под печку клал краюху хлеба с солью - для домового, а жена его - голая - обегала дом, чтобы "отворотить глаз". У него заболел бычок, заслезились глаза, - ветеринар уж не так далеко, в Вязовах, - но он позвал местного знахаря (этот знахарь, мужик - арендатор пчельника, приходил раза два ко мне поговорить, - я и не по- лагал, что он колдун, - мужик, как мужик, только чуть похитрее, грамотен и болтает что-то про Коперника), - так знахарь бычка осмотрел, нашептал что-то, снял какую-то пленку с глаз у бычка, посыпал солью, - и бычок ослеп; тогда Катяша, жена Егора, достала "змеиной выползины", высушила, истолкла в порошок и этой змеиной выползиной - лечит бычка, присыпает ему ослепшие уже глаза. Жену второго лесника завут Маряшей; сначала я ее звал Машей, - она сказала мне: - "И что-е-те как вы зовете мене? Мене все зовут Маряшей!" - Детей у нее трое, лет ей 23, - моей "жисти" она завидует до слюней: - "и-и-иии, и все те с маслом, и молока сколько душа жалат!" - - Детям своим молока она не дает, продает мне: мне противно, но я знаю, - если я не буду брать у нее, то умру с голоду, ибо вечно так голодать, как они, не умею, - а она молоко оставит на масло и творог - и все равно продаст. Маряша ни разу не была в городе, в своем уездном го- роде, в тридцати верстах; она ни разу до меня не видела гречневой крупы - "у нас такой не сеют!" - и сразу же украла у меня добрую половину для детей; у нее в живых трое детей, которые ходят голыми, еще двое померли, ей 23, и у нее уже женская какая-то болезнь, про которую охотно расска- зывает всем ее муж Кузя, - и ни одного ребенка не принимала у нее да- же... знахарка-баба: сама родила, сама резала пуповину, сама мыла за со- бою кровь, отсылая мужа на этот случай в лес. Дикарство, ужас, - черт знает, что такое! - Ко мне отношение такое. - Вчера приходил немец из-за Волги, предложил масла; я спросил, - почем? - "Как раньше брали, по 25." - - А с меня Маряша и Кузя, и Катяша брали по шестидесяти. У меня лопнуло терпенье, я позвал Маряшу и Катяшу и сказал им - как им не стыдно, ведь вижу я, как они обманывают и обво- ровывают меня на каждом шагу и на каждой мелочи, - ведь я же по-товари- щески и по-хорошему держу себя с ними и буду вынужден считать их за во- ровок и не уважать, - этакое лирическое нравоучение прочел им. Не сморг- нули. - "Мы по нарошку за то, нарочно мы, то-есть!.." "А к обеду в этот день вдруг стерлядку мне: - "это мы тебе в пода- рок!" - Послал я их к черту со стерлядями. Я для них - барин и больше ничего, - я не пашу, мою белье с мылом, делаю непонятные им вещи, читаю, живу в барском доме, стало быть, - барин; заставлю я ходить их на четве- реньках - пойдут, заставлю вылизать пол - вылижут, и сделают это на 50% из-за рабственного страха, а на 50 - из-за того, что - может барину это и всерьез надо, ибо многое из того, что делаю я, им кажется столь же не- лепым, как и лизание полов, - сделают все что угодно, - но у меня выра- боталась привычка все время быть так, чтобы за спиной у меня никого не было, ибо я не знаю, не покажется ли в данную минуту Катяше или Кузе не- обходимым сунуть мне в спину нож: быть может это излишняя осторожность, ибо они на меня смотрят, как на дойную корову, и я слышал, как Катяша с завистью говорила, что меня "бог послал" Маряше, ибо Маряша, ставя мне самовар и убирая мою комнату и контору, имеет полное право и возмож- ность, одобренные Катяшей, систематически обворовывать меня!.. Да, так, а я - честный коммунист. Я не понимаю, как наши мужики понимают честь, ведь должна же она у них быть. Они живут, ничего не понимая, и вот Егор строит новую избу по всем знахарьим правилам, когда идет мировая револю- ция!.. - Это весь народ, который я вижу вокруг себя, но кроме них есть еще невидимый - это те сотни, а, может и тысячи, которые вокруг меня растаскивают леса, с которыми я борюсь не на живот, а на смерть. У меня такое ощущение, что все вокруг меня воры, вор на воре сидит, не понимаю, как не воруют друг друга, - хоть, впрочем, забыл, - я же сам был украден немцами и они держали меня спрятанным в темном чулане!.. Да, так. Дети у Маряши ходят голыми, потому что нечего надеть, и все они в жесточайшей часотке, - сначала я стал было столоваться вместе с Кузей, но мне было тошнотворно от грязи и - было стыдно есть при детях, потому что они го- лодны, не едят даже вдоволь хлеба и картошки, - а мясо, там масло, яиц - никогда не видят... А вот Мишка - пастух, который с нами говорит на коровьем, не похожем на человеческий, языке, по-человечески говорит с трудом, - нашел в лесу землянку, уже развалившуюся в овраге, в глуши, - землянка в гору вросла, - и в землянке полуистлевшая псалтирь, спасался, должно быть, какой-то праведник: интересно знать, мыло он признавал поганым или святым?.. А знахарю - "Арендателю" чижик предсказывает, когда он будет пить самогонку. А сам пастух Минька знаменит тем, что в прошлом году, еще до меня, в его стаде у коровы родился телок с человечьей головой, - телка этого бабы убили, и молва решила, что отцом телка является Минька: быть этого, конечно, не могло, - но что Минька, который с коровами лучше говорит, чем с людьми, мог вожделеть к коровам - это пусть лежит на его совести"... - - Некульев не дописал тогда этого письма. Он сел писать его вече- ром, вернувшись с горы, где раскладывал костер, и просидел за столом до поздней ночи. Писал в конторе, горели на столе две свечи, отекали стеа- рином, - лили на зеленое сукно стеарин ко многим другим стеариновым но- чам на сукне, в этом доме, горьком, как табачный мед. И вдруг, Некульев почувствовал, что вся кожа его в мурашках, - первый раз осознал эти при- вычные мурашки, - поспешно ощупал револьвер, - вскочил из-за стола, схватил револьвер, чтобы стрелять, - и тогда в контору вошел Коньков, с револьвером в руке, весь в пыли, с лицом, землистым от пыли. Коньков сказал: - Товарищ Антон! Илья Кандин - убит мужиками, на порубке. В Кадомы, в Вязовы, в Белоконь пришли разведочные военные отряды, установить нельзя, белые или красные. Мужики бунтуют! - - Глава третья. - О матери сырой земле и о прекрасной любви. Расспросить мужиков о матери сырой-земле, - слушать человеку уставше- му, - станут перед человеком страхи, черти и та земная тяга, та земная сыть, которой, если-б нашел ее богатырь Микула, повернул бы он мир. Му- жики - старики, старухи, - расскажут, что горы и овраги накопали огром- ные черти, такие, каких теперь уже нет, своими рогами - в то самое вре- мя, когда гнали их архангелы из рая. Мать сыра-земля, как любовь и пол, тайна, на которую разделила - она же мать сыра-земля - человека, мужчину и женщину, - манит смертельно, мужики целуют землю сыновне, носят в ла- донках, приговаривают ей, заговаривают - любовь и ненависть, солнце и день. Матерью сырою-землей - как смертью и любовью - клянутся мужики. Мать сыру-землю - опахивают заговорами, и тогда, в ночи запрягается в соху вместо лошади голая вдова, все познавшая, а правят сохой две голые девки, у которых земля и мир впереди. Женщине быть - матерью сырой-зем- лей. - А сама мать сыра-земля - поля, леса, болота, перелески, горы, да- ли, годы, ночи, дни, метели, грозы, покой. - - Мать сыру-землю можно - иль проклинать, иль любить. У Некульева был большой труд. Юго-восток отрывали донцы и уральцы, из Пензы к Казани шли чехи, Волгу сщемили, щемили. Волгу спасали Медыни. У Мокрых Балок, в Починках, у Островов, на Залогах, - в десятках мест - грузились баржи с дровами, лесами, осмиреками, двенашниками, тесами. И в ночи, и в дни приходили издыхающие пароходы, - ночами сыпали пароходы гейзеры искр, - брали дрова, свою жизнь, чтобы шлепать по зарям и водам лопастями колес, пугая дали. Из Саратова, из Самары, из уездов, из степ- ных городов - приезжали отряды людей с пилами, тех, чья воля была побе- дить и не умереть, рабочие, профессора, студенты, курсистки, учительни- цы, матери, врачи, молодые и старые, мужчины и женщины, - шли в леса, пилили леса, сбивали себе руки, колени, кровяные набивали мозоли, тупыми пилами боролись за жизнь - жгли ночами костры и пели голодные песни, спали в лесах на траве, плакали и проклинали ночи и мир, - и все же при- ходили пароходы, хрипели дровяным дымом, профессора становились за коче- гаров, профессорские пиджаки маслелись, как рабочие блузы. - Некульев был тут, там, мчал туда, верхом на гнедой княжеской лошади, сзади Не- кульева на хромом меринке ковылял Кузя: все, что делалось, необходимо было - во что бы то ни стало, и Кузя помахивал часто наганом. - - ... Была ночь. Некульев не дописал тогда письма, свечи запечатлевали новую стеаринную быль на зеленом конторском сукне. И тогда в комнату во- шел Коньков с револьвером в руке, весь в пыли, с лицом землистым от пы- ли, и Коньков сказал шепотом, как заговорщик: - "Товарищ Антон! Илья Кандин убит мужиками на порубке. В Кадомы, Вязовы, Белоконь пришли раз- ведочные отряды, установить нельзя, белые или красные. Мужики бунтуют!" - - Тогда Конькова Некульев встретил в гусином страхе - с револьвером в руках, и он опустил револьвер, сел беспомощно на стол, чтобы помолчать минуту о смерти товарища. - Но тогда оба они крепко сжали ручки ре- вольверов, тесно сдвинувшись друг к другу: за окном зашелестел десяток притаенных шагов, перезамкнулись затворы винтовок, и в миг в дверях и в окнах возникли черные точки винтовочных дул, - и в комнату вошел матрос, покойно, деловито, револьвер у него не был вынут из кобуры. - "Товарищи, ни с места. Руки вверх, товарищи. - Документы!" - "Вы коммунист, това- рищ?" - "Вы арестованы. Вы поедете с нами на пароход". - Земля сворачи- вала уже в осень и ночь была черна, и волжские просторы повеяли сырою неприязнью. У лодки во мраке выли бабы, и прощались с ними, как прощают- ся новобранцы, Егорушка и Кузя. Пыхтели во мраке пароходы, но на парохо- дах не было огней. Сели, поплыли. Кузя подсел к Некульеву: - "Это что же, расстреливать нас везут?" - Помолчал. - "Я так полагаю, я все-таки босой, прыгну я в воду и уплыву"... - Крикнул матрос: - "Не шептаться!" - "А ты куды нас везешь, за то?" - огрызнулся Кузя. - "Там узнаешь, ку- да." - Ткнулись о пароходный борт, - "Прими конец", - "Чаль!" - Пароход гудел человеческими голосами. Некульев выбрался на палубу первым. - "Ве- ди в рубку!" - В рубке толпились вооруженные люди, у одних пояс, как у индейцев перьями, был завешен ручными гранатами, другие были просто под- поясаны пулеметными лентами, махорка валила с ног. - И выяснилось: седьмой революционный крестьянский полк потерял начальника штаба, а он единственный на пароходе умел читать по-немецки, а военную карту заменя- ла карта из немецкого атласа; карта лежала в рубке на столе - вверх но- гами; седьмой крестьянский полк шел бить казаков, чтобы прорваться к Астрахани, - и чем дольше шел по карте, тем получалось непонятней; Не- кульев карту положил как надо, - с ним спорили, не доверяя; а потом всю ночь сидел Некульев со штабистами - матросами, уча их, как читать русс- кие слова, написанные латинским шрифтом; матросы поняли легко, повесили на стенку лист, где латинский алфавит был переведен на русский. Рассвет пришел выцветшими стекляшками, Некульев был отпущен; Коньков сказал, что он останется на пароходе; Егорушка и Кузя спали у трубы, Некульев рас- толкал их. - - - - И когда шлюпка отчалила уже от парохода, за горой разорвался пу- шечный выстрел, и вода около шлюпки в грохоте бешено рванулась к небу. Это обстреливали казаки, пошедшие вперед, навстречу к седьмому (и перво- му и двадцатому) революционному крестьянскому полку имени матроса Чаплы- гина. - - ... Такие люди, как Некульев, - стыдливы в любви; - они целомудренны и правдивы всюду. Иногда, во имя политики и во имя жизни они лгут, - это не есть ложь и лицемерие, но есть военная хитрость, - с собою они цело- мудренно - чисты и прямолинейны и строги. - Тогда, в первый Медынский день, все солнце ввалилось в контору, и было очень бодро, - и потом, че- рез немногие дни, в той же лунной неделе, в лунной и росной мути, Не- кульев сказал - всем солнцем и всем прекраснейшим человеческим - "люблю, люблю!" - чтобы в этой любви были только солнце и человек: тогда пьяно пахло липами и была красная луна, и они выходили из лесу к полям, где Арина с рабочими драла корье - драла с живых деревьев живую кору, чтобы дубить ей мертвую кожу. - - У Арины Арсеньевой было детство, пропахшее пирогами, которое она хотела выпрямить в прямолинейность, - и она воз- растала обильно - матерью сырой-землей - как тюльпанная (только две не- дели по весне) степь, - кожевенница Арина Арсеньева, прекрасная женщина. Дом был прежний, но дни были иные, очень просторные, и не было ни при- казчиков, ни бухгалтеров, ни отца, ни матери. Надо было работать во что бы то ни стало. Надо было все перекраивать. Дом был тот же, но из дома исчезли пироги, и там, где раньше была столовая (вот чтобы эти пироги есть) стояли нары рабочих, и для Арины остались мезонин, чемодан, корзи- на с книгами, кровать, стол, винтовка, образцы кож, и в углу жил волче- нок (о волченке потом...). Но за домом и за заборами - дом стоял на краю села - была степь по прежнему, жухлая, одиночащая, в увалах и балках, - такая памятная лунными ночами еще с детства. А каждая женщина - мать. Надо было на тарантасе мчать в леса на обдирку корья; надо было мчать в город в совнархоз и там ругаться; надо было лезть на всяческие рожны - на митингах в селе, на совещаниях в городе; надо было говорить о голье, о бахтарме, о дерме, о золении, о дублении, об обдирке, обсышке, о шакше (сиречь птичьем помете), - и надо было иной раз рабочих обложить - в чем пес не лакал, таким матом, чтоб даже сами скорняки уважили; за забором стояли низкие бараки, рядами стояли чаны для промывки и зазолки, сзади пристроена была боенка, строились бараки для мыловаренного и клеевого заводов, стоял амбарушка, где рушили в пыль лошадиные кости: надо было все перестраивать, делать заново и по-новому. Надо было носить пиджак по-мужски, револьвер на ремне, - и сапоги надо было шить на заказ: мала была ножка! И не надо - не надо было склоняться вечерами над волченком, смотреть ему в глаза, нежные слова говорить ему, и вдыхать его - горький лесной запах! - - И вот в солнечный бодрый день - всею матерью сы- рой-землей, подступавшей к горлу, - полюбила, полюбила! - И тогда, в той же лунной неделе, в лунной и росной мути, когда Некульев сказал - "люб- лю, люблю", - остались только луна, только мать сыра-земля, и она отдалась ему - девушка-женщина в тридцать лет, отдав все, что собрано было за эти тридцать весен. - Он, Некульев, приезжал к ней вечерами и приходил наверх в мезонин; иногда ее не было дома, тогда, дожидаясь, он рылся в чуждых ему книгах о кожевенном деле и пытался играть с волченком; но волченок был враждебен ему: волченок забивался в угол, съеживался и оттуда смотрели чужие, немигающие, абсолютно-осторожные два глаза, следящие за каждым движением, ничего не опускающие, - и волченок скалил бессильную маленькую свою морду, и от волченка гнусно пахло псиной, кислым, недостойным человека... Входила Арина, и Некульеву каждый раз казалось, что это входит солнце, и он слепнул в счастьи. Некульев не замечал, что всегда она кормила его вкусными вещами, ветчиной, свининой, и очень часто были или пухлые пироги, или сдобные пышки, которые Арина - удосуживалась, все же! - пекла сама. Некульев не замечал, что весь этот дом, даже пироги, пропахли странным, непонятным ему запахом, - кожей, что-ли. - Потом Некульев и Арина шли в степь, спускались в балку, где наверху склоняли головы солнц подсолнухов, а внизу пересвистывались и замирали неподвижно, стражами сурки, поднимались на другую сторону балки, - и были там в местах совершенно первобытных, где не проходили даже татарские орды. Арина отдавалась Некульеву всею матерью сырой-землей, - Некульев думал, что в руках его солнце. - У них не было влазин с черным петухом и с черной кошкой (хотя и было полнолуние) - потому, что у них были любовь и счастье. И это счастье расколотилось вдребезги, как вдребезги бьют глиняную посуду на деревенских мужичьих свадьбах. - Некульев понял запах Арины и пересилить его не мог. - Некульев приехал днем. В мезонине был только волченок. У заводских ворот сидел сторож, старик, он сказал: - "Лошадей часотошных пригнали из армии, дохлых, порченых, - пошла туда Арина Сергевна." - Некульев пошел по заводу, прошел мимо громоздких протухших чанов, побрезговал зайти в бараки, калиткой вышел на другой двор, - и там увидел. - - На дворе сто- яло штук сорок совершенно измызганных лошадей, без шерсти, слепых, обез- ноживших (когда лошади "безножат", тогда ноги их как дуги), лошади похо- дили на ужасных нищих старух, лошади сбились в безумии в табун, головами внутрь - хвостов у лошадей не было, и были лишь серые чешуйчатые репицы на месте хвостов, которые судорожно дрожали. И тут же, за низким забор- чиком, убивали лошадей, одну за другой, отрывая каждую насильно от табу- на. Открылись воротца туда, на бойню, - четверо вталкивали в ворота про- тивящуюся лошадь, один из них ломал репицу хвоста, вынуждая лошадь итти убиваться, - вышла из ворот Арина, ударила поленом лошадь по шее, лошадь качнулась от удара и пошла вперед. Арина была в окровавленном фартуке и в кожаных штанах. Некульев побежал к воротам. Когда он взбежал туда, ло- шадь уже лежала на земле, дергались судорожно ноги, сползли с зубов мертвые губы и язык был зажат в зубах вместе с желтой слюной, и двое ра- бочих уже хлопотали над лошадью, распарывая - живую еще - кожу; сломан- ная репица лошади торчала вверх. Некульев крикнул: - "Арина, что вы де- лаете?!" - Арина заговорила деловито, но очень поспешно, так показалось Некульеву: - "Кожа идет на обделку, жировые вещества идут на мыло, бел- ками мы откармливаем свиней. Сухожилия и кости идут на клееварню. Потом кости размалываются для удобрения почвы. У нас все использывается." - Руки Арины были в крови, земля залита была кровью, - рабочие обдирали лошадь, другие конские трупы валялись уже ободранные, - лошадь подвесили за ноги, на блоке, к виселице. Некульев понял: здесь пахнет так же, как всегда от Арины, и он почувствовал, что горло его сжала тошнотная судо- рога. Некульев приложил руку ко рту, точно хотел рукою зажать рвоту, - повернулся и молча пошел вон, за заборы, в степь. Некульев был целомуд- рен в любви. Он был всегда бодр и любил быть "без дураков" - в степи он шел как дурак, без картуза, который забыл в мезонине у волченка. Больше Некульев не видел Арины. - - Леса лежали затаенно, безмолвно, - по суземам и раменьям (говорил Ку- зя) жил леший, - горели в ночах костры, недобрые огни. Если бы было та- кое большое ухо - оно услыхало бы как перекликаются дозорные, как валят- ся деревья, миллионы поленьев (чтобы топить Волгу и революцию), услыхало бы свисты, посвисты, пересвисты, окрики и крики. - Лежала в лесах мать сыра-земля. - - Был рассвет, когда над лесами полетели ядра, чтобы ядра- ми ставить правду. - Некульев прошел в дом, позвал за собой Кузьму и Егора, сказал, став за стол: - Товарищи. Я ухожу от вас, в Красную Армию. Поступайте как знаете. Если хотите, идемте со мной. Кузя помолчал. Спросил Егора: - "Ты как понимаешь, Ягорушка?" - Егор ответил: - "Мне нельзя иттить, я избу новую построил, никак к примеру нельзя, все растащуть, - я лучше в деревню уеду." - Кузя за обоих отве- тил - руки по швам: - Честь имею доложить, так что мы остаемся при лесах! Некульев сел к столу, сказал: - "Ступайте, что останется от меня, разделите по-ровну, я уйду только с винтовкой. Кузьма, приди через час, я дам тебе письма, отвезешь." - Кузьма и Егор вышли. Над домом разорвал- ся снаряд. Некульев написал на клочке, поспешно: "В Губком. - Товарищи, я покидаю леса. Я спешу, потому что около идет бой. Я ухожу в Красную армию, но это не конец, - я хочу работать, только не с землей, чтобы черти ее прокляли: пошлите меня на завод. Работать надо, необходимо." - "Ирине Сергеевне Арсеньевой. - Арина, прости меня. Я был честен - и с тобой, и с собой. Прощай, прости навсегда, ты научила меня быть револю- ционером." ............... О волченке. Была безлунная ночь. Шел мелкий дождик. Ирина шла из степи, прошла селом, слушала, как воют на селе собаки, село замерло в безмолвии и мра- ке. Вошла во двор, прошла мимо чанов, никто не повстречался, - поднялась в свой мезонин. Прислушалась к тишине - рядом здесь в комнате дышал вол- ченок. Зажгла свечу, склонилась над волченком, зашептала: - "Милый мой, звереныш, ну, пойди ко мне!.." - Волченок забился в угол, сидел на зад- них лапах, поджал под себя пушистый свой хвост и черные его глаза сте- регли каждое движение рук и глаз Ирины. И когда глаза их встретились, глаза волченка, не мигающие, стали особенно чужие, враждебными навсегда. Ирина нашла волченка еще слепым, она кормила его из соски, она няньчи- лась с ним как с ребенком, она часами сидела над ним, перешептывая ему все нежные слова, какие знала от матери, - волченок рос у нее на руках, стал лакать с блюдца, стал самостоятельно есть, - но навсегда волченок чувствовал себя врагом Ирины. Приручить его возможности не было; и чем больше волченок рос, тем враждебнее и чужее был он с Ириной, он убегал от ее рук, он перестал при ней есть, - они часами сидели друг перед дру- гом, между ними была его миска, она знала - он был голоден, она умоляла его нежнейшими словами - "ешь, ешь, голубчик, - ну ешь-же, все равно я не уйду отсюда!" - волченок следил своими стекляшками глаз за ее глазами и руками, и был неподвижен, не смотрел на миску, - пока не уходила она, тогда он поспешно съедал все до дна; он ворчал и скалился, когда она протягивала руку; он был врагом навсегда, приручить его возможности не было; Ирина много раз замечала, что наедине волченок живет очень благо- душно, своими собственными интересами: он бегал по комнате, изучал и об- нюхивал вещи, грелся на солнце, ловил мух, благодушествовал, задирал вверх ноги, - но как только входила она, он вбирался в свой угол, и от- туда смотрели два черных абсолютно-внимательных глаза. - - Ирина поста- вила свечу на полу, и села против волка на корточки, сказала - говорила: - "милый мой, звереныш, Никитушка, - ну, пойди ко мне, - у тебя ведь нет мамы, я приласкаю тебя на руках!" Свеча коптила, мигала, - мир был огра- ничен - мир Ирины и волченка - спинкой кровати, стеной, печкой, и пото- лок уже не был виден, потому что коптила свеча и потому что обе пары глаз смотрели друг в друга. Ирина протянула руку, чтобы погладить вол- ченка - и волченок бросился на эту руку, бросился в смерть, страшной не- навистью, - впился зубами в пальцы, упал в злобе, не разжимая челюстей; - Ирина отдернула руку, волченок повис на зубах, - на руке, - волченок сорвался с руки, срывая мясо с пальцев, ударился о кровать, - и сейчас же по-прежнему сел волченок в углу и оттуда смотрела пара немигающих его абсолютно-внимательных зрачков, точно ничего не было. И Ирина горько заплакала - не от боли, не от крови, стекавшей с руки: заплакала от оди- ночества, от обиды, от бессилия - как ни люби волка, он глядит в лес, - Ирина была бессильна пред инстинктом - вот пред маленьким вонючим, пу- шистым комком лесных, звериных инстинктов, что сейчас засел за кроватью, - и перед теми инстинктами, что жили в ней, правили ей, - что посылали ее сейчас в дождь, в степь, плакать на том увале, где отдавалась она Не- кульеву; - и в бессилии, обиде, одиночестве (чем больше любила она вол- ченка, тем злее был он с ней) больно ударила она волченка по голове, по глазам и упала в слезах на постель, в одиночестве, в несчастии. Свеча осталась около волченка. - - Тогда в окно полетел камень, посыпалось стекло, - и за окном крикнул подавленный голос: - Товарищ Арсеньева! Беги! Что ты глядишь, все уж ушли, - казаки в селе, скорей! - Айда в леса! - и за окном послышался поспешный топот копыт - от села к степи, к ле- сам. - - ...Степь в осени блекнет сразу, сразу заволакивается степь просторною серой тоской. Утро пришло в дождевой измороси, неумытое, очень тоскли- вое. Мимо разбитых заводских ворот проехал с песнями конный казачий от- ряд. Из ворот выехали три казака и слились с остальными, никто не слы- шал, как рассказывали казаки о прекрасной бабе-коммунистке, доставшейся им на случайную ночь... А у заводских разбитых ворот, когда стихла пес- ня, опять стала тишина. - На дворе на заводе, стояли чаны, пропахшие мертвой кожей и дубьем, и в средний чан был воткнут кол и на кол была посажена Ирина - Арина Сергеевна Арсеньева. Она была раздета до-нога. Кол был воткнут между ног; ноги были привязаны к колу. Лицо ее - краса- вицы - было безобразно от ужаса, глаза вылезли из орбит. Она была жива. Она умерла к вечеру. Никто за весь день не зашел на заводской двор. Кузя опоздал к Арине с письмом Некульева. Он пришел ночью. Дом и двор были отперты, никого не было. Он пробрался в мезонин, зажег спичку, здесь было все разгромлено. В углу за кроватью стоял на полу подсвечник с недогоревшей свечей и смотрели из за подсвечника два волчьих глаза. Кузя зажег свечу, осмотрел внимательно комнату, поковырял на полу следы крови, сказал вслух, сам себе: - "Убили, что-ли? Либо подранили, - и тут громили, значит, черти!" - Потом остановил свое внимание на волченке, осмотрел, усмехнулся, сказал: - "А говорили, что волченок, ччудакии! Это лиса!" - Кузя собрал все вещи в комнате, завернул их в одеяло, перевязал веревкой, - взял с постели простыню, спокойно ухватил за шиворот лисен- ка, закутал его, - взвалил узлы на спину, потушил свечу, подсвечник за- сунул в карман, и пошел вон из комнаты. Вскоре Кузя шел лесом. Лес был безмолвен, черен, тих. Некульев удив- лялся бы, как Кузя не выткнет себе во мраке глаз. Кузя шел кратчайшим путем, горами, тропками, - о лешем он не думал, но и не посвистывал. Уз- лы тащить было тяжело. Кузю, должно быть, поразила история с волченком, потому что он по многу раз рассказывал Егору, и Маряше, и Катяше: - "А говорили, что вол- ченок, ччудаки, а это - лиса! У волченка хвост как полено, а у этого на конце черна кисть, и, заметьте, - уши черные. Конечно, где господам про это знать: это даже не каждый охотник отличит, а я знаю!" По осени, к снегам уже сомнения не было, что этот волченок оказался лисой. Кузя лисенка убил, освежевал и из его шкуры сшил себе треух. - - Москва, 20 ноября 1924 г. Поварская, 26, 8.